Вкус жизни, стр. 216
– У Хрущева был природный ум. Я слышала, он чуть не плакал от бессилия, когда его идеи вязли или выворачивались наизнанку в чиновной среде. И он все-таки выделялся среди своего «высокого» окружения, – пробурчала Аня. – После Сталина ему хотелось верить.
– Способность вести светские разговоры – это как вторая специальность. Ему это не было дано, – рассмеялась Лера, видно, припомнив знаменитый на весь мир хрущевский башмак.
– Человек первичен: его характер, темперамент, талант, а специальность к нему прикладывается как необходимое следствие, – глубокомысленно заметила Жанна.
– Что может приложиться при отсутствии интеллекта и должного воспитания? – не согласилась с ней Мила.
– Хрущев освободил страну от лагерей, даже всех пленных немцев отпустил. Не только солдат, но и ученых, – напомнила Аня.
– При Никите деревня лучше жила, чем при Сталине, – энергично сказала Инна, желая покончить с непонятным ей педагогическим уклоном в обсуждении эпохи хрущевского правления.
Мила вдруг рассерженно заговорила на той смеси русского языка с украинским, на котором изъяснялось большинство людей ее родного села, расположенного на самой границе с Украиной. По всему было видно, что шутить на деревенскую тему она не расположена.
– Конечно, лучше! Согнал Никитка народ с земли, огороды обкорнал чуть ли не по самое крыльцо, от скотины отвадил, хозяйство отучил вести. Всех к ногтю прижал. Мужики, чтоб не скурвиться, пить начали… Аспид, родимец его забери. В колхозе вручную свеклу дергать заставлял враскорячку. Нехай бы сам померз на буртах, може бы трохи одумался… Да куды ж було вертаться?
Скотину отобрал, а молочко, яйцо и прочее – кровь из носу, но отдай в государство кожным литом. А угодий – фигу тебе под нос. Ишачишь, ишачишь, а маслица у тим роки раз получишь, да и то не больно-то разговеешься. Его бы в колхоз моего детства, узнал бы, как сухая ложка рот дерет… Кремлевский мечтатель.
Не в силах усидеть на месте, Мила вскочила и закончила свой монолог, нервно расхаживая вдоль стены.
– Бывало, вкалываешь с ранней весны по глубокую осень, рук-ног не чуя, а толку никакого. Лишнюю скотину в своем двору не заведи, не моги. Помню, отелилась наша коровушка двумя детками, так бабушка, плача, скорее отнесла «лишнего» теленочка на колхозный двор. Все убивалась: «Кто же его, бедненького, молочком выпаивать будет? Загубят ведь в колхозе. Общественное – оно ничьё». Чуя удавку, умные люди под любым предлогом бежали в город. Никите бы на попятную, да куда там, закрутилась-завертелась чиновничья машина. Не остановить. Вот и накатывал на селян девятый вал проблем… Ему ли вершить судьбы народов великой страны… Слава Богу, призвали Хрущева к ответу. Конец его был предрешен. Сожрали голубчика с потрохами. И пошла писать губерния. Он, видите ли, неправильно истолковывал коммунистическую идею. А раньше не замечали?
– Чего проще: поменял команду – и списывай на бывших все грехи своего правления!.. Брежнев всех обыграл и переиграл… – усмехнулась Инна.
– Мила, убавь обороты. Непростительно упрощаешь ситуацию, – с неодобрением заметила Эмма. – И ты, Инна…
– Не суйся не в свои сани. Избавь меня от необходимости общаться с тобой на эту тему. Ты некомпетентна, – огрызнулась Мила.
Эмма придала своему лицу выражение оскорбленного достоинства и отвернулась от обидчицы.
«Что это с нашей Милочкой? Нервы поизносились? При ее-то благодушии?.. И у нее бывают моменты, когда ей «палец в рот не клади», – удивилась Жанна. (Она не знала о трагедии в семье сокурсницы.)
– Боишься каверзных вопросов? Большая политика дело хоть грязное, но тонкое, и не нам в нее вникать, мы там не присутствовали, – холодно сказала Лера, выслушав бурные Милины излияния.
– А нынешний шабаш тебе по душе? Мы вернулись на семьдесят лет назад, только теперь всё много жестче… Таланты гробят и незаслуженно задвигают в самый дальний угол, блатных «середняков» за деньги протягивают. Ум разбивается о тупость и упрямую плебейскую непорядочность, которая уничтожает уважение к себе. Прелесть, а не времечко! – «поддала жару» Инна.
«Инна – вечный оппозиционер. Её бы поставить рядом с Новодворской. Прекрасная вышла бы пара! В Думе ей цены не было бы. «Все у нас плохо, и во всем виноваты коммуняки». В чем Инна искренна и чистосердечна, так это в злости. Не пойму ее, сама только что капитализм расхваливала, а теперь ругает. Дразнит, намеренно заводит? Ее слова – бессмысленное неуместное вторжение в общий разговор, – усмехнулась Жанна без раздражения, даже с легкой завистью к Инниной раскованности.
Будто услышав мысли Жанны, Мила проговорила с каким-то непривычным для нее гонором:
– Я ни в чем не собираюсь разуверять некоторых присутствующих здесь городских – им солоно не приходилось. (На Инну или на Леру намекает?) Это было бы недостойно памяти наших деревенских стариков. Но если хорошенько разобраться, все мы вышли из деревень… и нечего отмежевываться от общих проблем.
Слова Милы не вызвали у Инны ни малейшего сочувствия. Легким движением плеча она дала понять, что они ее непосредственно не касаются, и, тем не менее, достаточно миролюбиво сказала:
– Как пышен цвет преувеличений! Как трудно развеиваются легенды. Что-то ты, Мила, сегодня тоже разошлась, разохалась? Не ожидала от тебя. Где твой так любимый мной оптимизм? (Не утерпела, чтобы не «подпустить» ехидного замечания!)
– Значит, слишком хорошо обо мне думала, – влет раздраженно отрезала Мила, не почувствовав ловушки, ей же самой и устроенной.
– Чего окрысилась? Чего взвилась, как фурия? Убери гнев с лица. Успокойся, прикинься валенком. «На хрена тебе наган, если ты не хулиган». Так, кажется, говорят в деревне? Хватит старые бабьи стоны тиражировать. Больше апеллируй к разуму, а не к чувствам. Можно подумать, что в деревнях происходило и происходит что-то из ряда вон выходящее. Обыкновенный бардак. При всей заманчивости, при всей поразительной раздольности нашей страны и великой духовности народа Россия – постоянно над бездной. Ей в основном не везло с руководством.
– Многообещающее начало. – Это Жанна заступила на вахту спорщика. – Про бездну – выдумки это