Вкус жизни, стр. 210
– Я в социализм верила. И не стесняюсь того, что ходила на демонстрации. Я еще помню то ощущение абсолютной безграничной ликующей радости, которое испытывала, гордо шагая с друзьями по главной улице города, ставшего мне родным. А ты вспоминаешь одни очереди с номерами на ладонях и неизбежные при этом скандалы?
– Мы верили не в самое худшее. Вспомни немцев. Их учили брать под козырек любое решение, не вникая, подкреплены ли они нравственными смыслами. Неуязвимая позиция. Не этим ли она «замечательна»? Для объективного оправдания жестокости ты еще вспомни теорию коллективного бессознательного. Этика служения бывает разная. Гитлеру, например, – пробурчала Мила.
– Разоблачила? Смотри, куда лапу запустила? Социализм – «мечта общего счастья среди всеобщего несчастья». Тебе, Лиля, все-таки следует признать: социалистический эксперимент провалился. Равенства братства и свободы не получилось. Система прекратила свое существование. – Инна изобразила на лице сочувствие. – И поняли мы это только в девяносто первом. Как ты можешь ностальгировать по временам Брежнева, когда низы уже ничего не хотели, потому что ни во что не верили, а верхи ничего не делали, досиживая и холя свою старость. Власть категорически вырождалась. Вспомни свою подругу Любу. Она выучила мужа, заставила его в партию вступить, чтобы он стал каким-никаким начальничком. И начались у него партийно-профсоюзные сходки (как он называл бл--ки). И кончилось это трагедией.
– К чему этот пример?
– Слава Богу, никто из наших друзей не делал партийной карьеры. Мы из другого теста, – сказала Аня.
– Потому что все мы надевали черепаший панцирь и формально зубрили решения очередных съездов.
– Мой отец был партийным, – одновременно ощетинились Мила с Аллой.
– И он был порядочным человеком, – сурово добавила Алла.
Наступила пауза. Киры не оказалось рядом, чтобы заполнить ее чем-то подходящим. «Музыкальная пауза на передаче «Что? Где? Когда?» – про себя хмыкнула Инна. И снова пошла в «бой».
– …Разве ты, Лиля, не ощущала пустоту, бессодержательность и усталость ложной стабильности брежневской эпохи? Интеллигенции свойственно чувство брезгливости ко всему аморальному. Она четко понимала, на какой компромисс можно пойти, а на какой нет. Неужели за семнадцать лет правления Брежнева у тебя не зародилось никаких сомнений в неправильности социалистического пути?.. Может, совсем забурела от монотонности и нет желания поразмыслить?
Мне неведомый Афганистан стал осязаемым, когда впервые увидела цинковые гробы – героям вечная память в наших сердцах! – тихонько воющих женщин с иконами, прислоненными к груди, с фотографиями сыновей, прижатыми к бледным дрожащим губам… Кажется, Толстой говорил, что свобода состоит в отсутствии принуждения делать зло… Глодало душу раскаленное непонимание сути войны. Не было в глазах мальчишек, уходящих в армию, юношеского романтизма: «а вдруг война закончится, а я не успею стать героем», потому что воевали не за Родину-мать. Идеологически неоднозначное было решение…
На моем соседе можно было изучать отсроченные пролангированные последствия военных действий в Афгане: неврозы, психозы, клаустрофобию, навязчивые сны, склонность к суициду, непреклонный нравственный максимализм, неспособность вписаться в жизнь на «гражданке». Его друг-врач лечил афганских детей, а потом их отцы у них же на глазах убили его и тех, кто ему помогал. Сосед отомстил за товарищей… автоматной очередью. Солдатами не рождаются… И при чем здесь литературные представления о чести, порядочности и преданности? Противостоять войнам, не убивать себе подобных – вот что делает нас людьми… Всем нам дурили головы. В рабстве все равны, даже если рабу говорят, что он главный. Так вот и прошла жизнь в постоянных заблуждениях.
– Американцы тоже воевали во Вьетнаме. И там происходило чудовищное, бессмысленное истребление людей, – тихо напомнила Аня, потупив глаза.
– Защитница хренова... Расчувствовалась, расплакалась по социализму! Не надоело умиляться и слюни до полу распускать? Социальный миф может быть опасным. Жить в сказке-мифе нельзя. Нет, мы, конечно, старались, прикармливали соседние государства, удерживая таким образом сторонников и «братьев», не раскручивали маховик террора… вот только с Венгрией, с Чехословакией и с Афганистаном промашки вышли…
Не забывай, твой социализм тирана Сталина породил. Вспомни задавленные при нем налогами деревни. Что помалкиваешь? Боишься на старости лет разочароваться, – ехидно провозгласила Инна.
– Не все, но многое понимали про Сталина, только ничего не могли поделать. Умоляю, давайте оставим этот спор для более подходящего случая, – призвала подруг Аня.
– Хватит перечислять недостатки! Я о хрущевской оттепели говорила. Сталин – неоднозначная фигура, но он находился под сильным влиянием своего гадкого окружения. Того же Берии. Вот кто клещ и ублюдок. Он всех шельмовал! – занервничала Лиля.
– Нашла крайнего! Глубоко засели в подсознании мифы недалекого прошлого. Может, организуешь клуб приверженцев вождя народов? Мне озаботиться заранее, чтобы попасть в его члены?
– Где будет этот клуб? – заволновалась Аня, не поняв иронии.
– В Магадане, – съязвила Инна, вспомнив анекдот на эту тему.
– Прекрати издеваться. Не люблю я Сталина, – взмолилась Лиля. – Берия, между прочим, многое сделал в организационном плане для создания атомной бомбы в России.
– Я отказываюсь тебя понимать. Ты имеешь в виду шарашки? – зло отреагировала Лера, родственников которой черным крылом задели и тридцать седьмой, и сорок седьмой годы. – Некоторые люди не прощают сделанных им благодеяний… ты догадываешься, о ком я… таких надо чувствовать спиной… Он занимался исключительно «предателями» Родины, чтобы оправдать свое преступное существование… Или мы тоже, как и наши родители, при Сталине получили ожог памяти?
– Не ставь, Инна, пожалуйста, знак равенства между социализмом и сталинизмом с его бессмысленным режимом устрашения. В отношении «мудрой политики партии и гениального вождя – отца народов» у меня нет иллюзий. И не лопаюсь я от гордости, вспоминая его национальную политику. Собственно, самое страшное – не сам Сталин, а его метод… Как