Вкус жизни, стр. 174

Может, вы, девочки, свысока смотрели на своих мужей, потому что технари и умели наравне с ними паять, сверлить и прочая? Им не в чем было вас упрекнуть, не к чему придраться, не в чем возвыситься перед вами, – вдруг наивно предположила Аня.

– Ты меня удивляешь. О себе рассказывай, – напомнила ей Жанна.

– О любви? – краснея, переспросила Аня и выдавила из себя вымученную улыбку. Ей почудилось в тоне Жанны что-то оскорбительное. Она почувствовала досаду и одновременно облегчение от подталкивания к откровению. – Первая любовь была самой яркой страницей моей неудачной и впоследствии посредственной, серой жизни. Любила, гордилась тем, что ни с кем у меня ничего не было, никто не притронулся ко мне, что не опускалась ниже уважения к себе, сохраняла достоинство. Для меня, во всяком случае, это было важно. Поводов для пересудов и осуждения не давала. Мне в голову не приходило, что кто-то из мной обожаемых мужчин может быть со мной как со своей женой. Моя любовь вне времени и пространства. Она – память только для двоих, потому что затрагивала только души. Она не подвержена осмеянию, сплетням. Слава богу, что такие моменты были в моей жизни. Во мне тоже бушевали страсти. Я, правда, не давала им выхода… В жизни каждого человека должны быть хотя бы отдельные вспышки радости. Иначе чем жить? Вот мы и ищем их, сберегаем, помним.

Помнишь, Инна, как ты шутила? «Жить надо весело. Даже болеть надо уметь с удовольствием... Торопись сделать все ошибки, которые тебе предназначены судьбой». Но этот тезис не для меня. Вообще-то всё у меня в жизни было с каким-то скрипом, натужно.

«Заскулила. Голову кому хочешь просверлит своим нытьем… Женского запаха в ней маловато, а кокетства так и вовсе нет. О таких, наверное, говорил Достоевский: «В вас нежности нет, одна правда». Но в чьи-то руки она все-таки попадала или нет? У нее так и не хватило смелости отдаться любви, оказаться во власти сладостного безрассудства?», – подумала Инна и сделала нетерпеливый жест в сторону Ани.

– И во многие компании я не вписывалась. То не понимали меня, то не верили, то я скучала в них. Только с детьми находила себя. Работая, утоляла любую жажду души, успокаивалась, отвлекалась, забывала, что где-то есть боль, обиды, неудовлетворенность, несправедливость. А хотелось жить так, чтобы душа пела. Жизнь моя, как поезд, медленно идущий в одном направлении без остановок. Ра-бо-та, Ра-бо-та.

Любовь? Жуткий случай из детства всегда стоял перед глазами. Дебильная девочка жила на нашей улице. Так пьяные мужчины, бывало, привяжут ее к дереву как скотину, и в очередь к ней на выгоне, где мы около детдома играли… Не стеснялись нас… Она, бедная, каждый год рожала. Ужас… Ее даже хотели судить… Гады. Занимались бы «самообладанием», так нет же, им обязательно надо девчонку изгадить… ценой чьей-то загубленной жизни получить минутное удовольствие… Мне, помнится, хотелось, чтобы кто-нибудь перестрелял их всех из автомата, как немцев…

Видела я, как один кот пытался насильно завладеть кошкой. Как она защищалась!.. Вот и вся подоплека моей неуверенности. Не горела желанием встречаться с мужчинами. Всегда была до странности нерешительной, колебалась по малейшему пустяшному поводу… – говорила Аня, совсем не заботясь о том, чтобы ее слушали и понимали.

Словно для себя говорила. Это несвойственно педагогу... Хотя если только от одиночества.

– Да и вообще я была молчаливая, медлительная. Еще эти очки… А теперь вот ворошу в памяти то, что откладывала в дальние укромные уголки… Ведь не глупая была – правда же? – только робкая, – бормотала Аня, то ли споря с собой, то ли оправдываясь.

– Не наговаривай на себя, – осторожно прервала ее тоскливый монолог Кира. – Не знаешь ты себе цену. Скольким детям определила жизненный путь, скольким подарила маленькие лучики надежды. Ведь, даря им радость, ты же чувствовала себя счастливой?

– Дети и искусство – вот два главных вектора моей жизни, две причины быть счастливой, – подтвердила Аня. – …Боялась я грубой власти мужчины. Не умела и не хотела притворяться, врать, льстить. Ради чего? Не у многих подруг-учительниц были счастливые семьи. Как-то ночью по телевизору слушала Познера. Он очень сочувственно говорил о женщинах: «Высшее право человека – право на жизнь, а у нас в России каждые сорок пять минут в семье убивают одну женщину. За год у нас уничтожают женщин больше, чем за десять лет погибло мужчин на войне в Афганистане. Поражает и вызывает уважение их сопротивление всеобъемлющей силе и неконтролируемому праву над собой». Я была в ужасе. Вот не знала и не так переживала. А сколько женщин умирает медленной смертью, живя в постоянном, целенаправленном унижении? А всё наша нищета. Какой уйти некуда от мужа, какая боится одна детей не прокормить. И всё это вместе взятое…

– Ой, Аня, не надо, мне дурно, – простонала Жанна.

«Какая-то Жанна легковесная. И нашим, и вашим, – с неприятным чувством подумала Аня. – Но это лучше, чем быть напичканной злословием, завистью и раздражением».

Прошло несколько минут, и Аня снова сидела с печальной задумчивой улыбкой и с мыслями, далекими от разговоров подруг.

– В детстве, несмотря ни на что, мы жили мечтами. Они заполоняли нас полностью и поглощали все обиды, неудачи. Мы не думали и не гадали, что во взрослой жизни можем быть поразительно несчастливы. Такое не укладывалось в наших головах. Нас не готовили к подобным поворотам судьбы. «В будущем нас ждет только любовь, успех и радость. Мы все сделаем, чтобы быть счастливыми», – говорили мы сами себе и верили в это. А вышел пшик, – грустно, с мягкой иронией в голосе подытожила Лиля. – Видно, мы, детдомовские идеалистки, не познав в детстве жизненного опыта родителей, были недальновидны, не умели строить взаимоотношений в своей семье и по определению не могли быть истинно счастливы.

«У меня никогда не было возможности просто поболтать с подругами. Беседы, конечно, случались, но все больше по делу, по строго определенной теме. А ведь в этой болтовне есть что-то… облегчающее, успокаивающее… Пора на пенсию?» – усмехнулась Лена.

– Дорогие физики, что за манера во всем стремиться