Вкус жизни, стр. 124
– Ох и разгулялась бы я, обладая твоим магическим взглядом. Все мужики были бы моими. Мне смолоду было интересно завоевывать мужчин и бросать, потому что скучны те, которых видишь насквозь, – рассмеялась Инна. – Ты потом, открыв в себе эту способность, пользовалась своими чарами, чтобы добиваться внимания мужчин?
– Не встретила такого, ради которого это стоило делать, – ответила Рита. И ее черные глаза заволокло дымкой печали. Она наморщила лоб и замерла, отдавшись течению грустных мыслей.
– «Всех нас гроб, зевая, ждет», – непонятно к чему процитировала Инна Пушкина.
«В Инне есть что-то, вызывающее беспокойство. Нагнетает, нагнетает незаметно. Раздражение наслаивается… И не переступить через нее. Кто-то хорошо сказал, будто то, что не помнишь, для тебя не существует. Только попробуй Инку выковырнуть из памяти. За одну встречу навязла в зубах, намертво въелась в душу», – вздохнула Жанна.
Кира перехватила растерянный взгляд Риты и спокойно кивнула ей, мол, не обращай внимания, продолжай.
– Я болезненно воспринимала выходки мужа, и чтобы он не подминал меня под себя, от него переняла и освоила манеру защищаться грубостью, потому что по-сво́ему, по-женски в свое время меня не научили воевать. На работе он был сдержанным, а дома психовал. Считал, что может сбрасывать на меня свое дурное настроение, понимал, что позволю, не сумею защититься. Но я, конечно, не сдавалась, боролась. И на развод сама подала. Он не хотел. Его все устраивало. Процедура была унизительной, болезненной… Когда развелись, для него словно и не было тех десяти лет, а я стала жить с сердцем, словно разбитым параличом. Он был моим первым мужчиной. Окунулась я в стихию тоски и разочарования. Долго не могла выскоблить его из себя. Казалось, вся душа залита кровью, и язвы на сердце никогда не заживут. Наверное, и не зажили. Я так, по сути дела, и не оправилась от того удара. Беспощадная судьба! Когда мы женились, он был еще не исподличавшийся. А потом вынул из меня сердце и загасил во мне все, что делало меня женщиной…
Я все думала: «Почему он больше не чувствует ко мне ни страсти, ни нежности, ни уважения? Не интересуется тем, что я делаю, о чем думаю. Ведь все это было до свадьбы. Не играл же он роль влюбленного только для того, чтобы жениться? Почему у него нет желания что-то изменить в наших отношениях? Мои слезы его не трогают…» Второй раз замуж пошла от тоски. Но теперь я уже жила в предвидении легко предсказуемых последствий… В жизни все гораздо прозаичнее. Нам надо вовремя выбрасывать из головы романтику, чтобы легче переносить удары судьбы… – в безнадежной тишине добавила Рита.
Ее печальные черные глаза в этот момент отсвечивали лилово-синим, как цейсовские линзы современного прибора, что придавало ее лицу особую обреченность. Взгляд был мучительно и напряженно прикован к одной точке, чуть выше экрана телевизора.
– Что до тебя, дорогая, то вот тут оправдания тебе нет! Потребовалась следующая попытка. Хотелось надеяться, верить. Изголодалась, тепла захотелось… И перед этим вывернула душу как карманы. И к чему это привело? Опять обожглась. Такая вот странная подробность…Все мы крайне падки на гормон счастья. Только «наука побеждать» нужна не только в армии, – сказала Жанна. – Знаешь, как у меня на родине старики говаривали? Получила свою порцию счастья и больше не вымаливай у Бога. Разобидится.
– Выразительный, предельно четкий, безупречно-убедительный комментарий, – обронила Алла. И Рита поняла, что Аллу тоже интересует и беспокоит ее судьба.
А Кире дневник Ритин припомнился. Рита сама давала ей читать его в минуты грустных откровений.
Она писала о первом муже: «Увидела тебя в поезде слабеньким – ты не в силах был бороться со сном и заваливался на сидящую рядом немолодую женщину, – и тепло разлилось в груди. Так вдруг захотелось быть на ее месте, шептать «люблю», оберегать от всех предстоящих бед, идти рука об руку. Быть единственной для единственного. А в данный момент защитить от тетки, которая сердито сбрасывала твою голову со своего плеча. (Она не женщина, она не мать!) Говорят, надо слушать свой внутренний голос и подчиняться. И я поверила».
«Мое чувство к тебе просто и естественно, как приход весны, как восход солнца, как запах цветов… Это состояние милостивого просветления объединяло меня с лучшей частью прекрасного мира, где каждое слово значимо, где каждый жест говорил о любви».
– Помнить можно и за плохое, – каким-то посторонним голосом произнесла Аня. Сказала, как выдохнула из себя что-то тоскливое.
– Не задевая самолюбия! Непростительное легкомыслие уравнивать в правах ангела и демона. Не мечи икру. С чего это ты вздумала мужа жалеть? Напыжилась! Он-то жестко тебя задевал, и я что-то не заметила, чтобы при этом горевал. Отчетливо помню, как при мне тебя оскорблял и третировал, устраивал сцены, кричал, простирал вверх руки да еще имел наглость называть свои грубости шутками. Он же чудовище! Тоже мне – моду завел! Юмором разряжают градус нервной обстановки, но не оскорблением и унижением человеческого достоинства. Подфартило – нечего сказать! – вспыхнула Инна. – Усвой простую истину: он был желчный, грубый, ни в грош тебя не ставил. Все норовил уколоть. Он убежденный противник равенства мужчин и женщин. Он же спал и видел, как бы припахать тебя. На фиг ему твои тонкие психологические переживания. Не стал он их препарировать и филигранно оттачивать. Не знал он и не хотел знать, что равновесие добродетели и красоты возможно только в отсутствие стрессов. К тому же в молодые годы мужчин больше интересует наше тело, чем образ мыслей. У них, видите ли, в это время преобладает культ красоты и наслаждений… Я же знаю их вдоль и поперек.
– Как я устала слышать этот идиотский довод.