Её величество, стр. 43
Взгляд Эммы сделался тусклым и холодным.
«Я каждый раз наталкиваюсь на Федин бессознательный эгоизм. А ему даже не приходит в голову, что он что-то делает плохо или неправильно. Я ему спокойно, без надрыва разъясняю и доказываю свою правоту, он соглашается с моими доводами, но тут же о них забывает. Он не воспринимает их сердцем, они не проникают в него, не прививаются. Он может несколько раз за день поменять мнение по одному и тому же вопросу, потому что не имеет собственного. Откуда ветер сильнее подует, туда и склоняется. Мне это непонятно. Казалось бы, умный, так отчего же в нем эта странность?.. На него ни в чем нельзя положиться. Обещает, но никогда не выполняет. Подводит и в большом и в малом. Он человек без внутреннего стержня.
А иной раз скажет какую-нибудь глупость и настаивает на ней до изнеможения. Федя человек без чувства меры. Зачем на ерунде зацикливаться? Стоит ему подметить в человеке какую-нибудь неприятную для него мелочь, и тот становится для него абсолютно невыносимым. Он быстро разочаровывается в людях, потому что не имеет к ним снисхождения. Мы все далеко не идеальные. Люди ему прощают много большее, а он этого не замечает и тем еще больше усугубляет неловкость в общении. И в моих глазах он не боится упасть. Вот так постепенно рушится его облик. Слабый, развращенный, с безудержным интересом только к своим желаниям… Меня изводит непонимание. Я прихожу в отчаяние.
«У вас обоюдное соревнование в жестокости?»
«Бог с тобой, как можно! Только с его стороны. Он ревнует меня к прошлой жизни, к той ее части, в которой его еще не было, и даже к профессии, и к моему успеху. Ему нужна удобная, серенькая жена, вот он и принижает меня до необходимого ему уровня».
«Было бы желание, а точку приложения своей ревности всегда можно придумать. Кондовый мужик! – с внезапной злостью выпалила я. – У него не возникает потребности раскаяться в своих грехах?»
«Федя не считает свое поведение недостойным и тем более греховным. Он не признает своих недостатков и ошибок. Как-то не выдержала и решила на примере пояснить ему свою мысль, рассказав маленькую историю из своей юности. «Ехали мы в гости к родне отчима. Машина таксиста сломалась и нам пришлось перебираться через перевал верхом на лошадях. Я страшно боялась упасть в ущелье: дрожа всем телом, вжималась в седло, двумя руками вцеплялась в гриву и даже глаза закрывала, когда мы оказывались на очень узком участке дороги. Моя лошадка все время отставала от остальных «путешественников», потому что ощущала мой страх, сочувствовала мне и, оберегая свою трусливую наездницу, шла очень осторожно, мелко переступая передними ногами и притормаживая на крутых спусках задними. Спину она буквально в дугу изгибала. Я чувствовала, как напрягается ее сильное тело, я видела, как внимательно всматривается она в камни, на которые ей предстояло наступить. Она расслаблялась только когда мы оказывались на ровных, достаточно широких отрезках пути». А ты человек, но не умеешь беречь, жалеть и сочувствовать», – печально заключила я свой рассказ. И ты думаешь он тронул моего мужа? Федя умеет так уйти от неприятных ему вопросов, что потом трудно к ним вернуться».
«О Боже, Эмма постоянно чувствует себя несправедливо обиженной! Не стала бы ее горькая и такая навязчивая обида серьезной потребностью, приводящей к неадекватной оценке событий. Как удержать ее в границах? Только ли выслушивая ее бурные, жалостливые возлияния или еще жестко критикуя? Может, поводить ее по магазинам, отвлечь? А что? Мощное терапевтическое средство, мне помогает от депрессии. Нет, не в ее случае. Тут необходимо что-то более радикальное, – вела я сама с собой душеспасительный диалог. – Вот говорят, что страдания делают людей людьми. Не всех. Кого-то они могут сломать и превратить в зверя. Что же Федора сделало жестоким?»
«Помню, впервые совсем чуть-чуть замаячило передо мной смутное недоверие. Но оно не застряло в мозгу. Я отгоняла от себя подобные мысли, не хотела замечать очевидного, мол, откуда взяться беззаботно-беспощадной наглой подлости? Это немыслимо! У нас светлая, безоглядная, радостная любовь. Горло перехватывало от одной только мысли, что такое у кого-то бывает. Добрые юношеские мечты, что ли, привили мне неистребимую безмятежную веру в людскую порядочность? Не хотела смотреть в глаза реальности, вот и жила в мире иллюзий… Я же раньше была веселая, улыбчивая. Меня в университете называли солнышком. Все считали, что у меня легкий, уживчивый характер. А Федор загубил и потушил меня», – с грустью говорила Эмма.
«Всё когда-то бывает в первый раз, – хмыкнула я в ответ ей невесело. И подумала, насмехаясь над собой: «Первый раз трудно исповедоваться, сознаваться в позоре, а потом ничего, даже с юмором плачешься».
«Сначала мои коллеги сделали легкий проброс, упомянув о возможных изменах, мол, этот случай не может быть простым совпадением. Пытались раскрыть мне глаза, занести бациллу недоверия. Но внутри меня ни один маячок опасности не блеснул. Я не кокетничала с мужчинами, не давала повода дурно говорить о себе. Правда, иногда некоторые мужчины неправильно понимали мою открытость, но я, заметив это, прямо и откровенно разъясняла им ситуацию. Я не ревновала мужа, потому что была уверена в своей порядочности, и Феде верила как себе, пока…» – Эмма замолчала.
«Трудны только первые сомнения в непогрешимости», – заметила я с большой долей сарказма.
«Обращу твое внимание на тот факт, что посеянные сомнения опять не дали богатые всходы. Сердце только на миг упало в предчувствии беды. Не подключилась я к расследованию. Не могла себя заставить. В разумность такого поведения мужа не верилось. Ведь Федя присутствовал во мне как центр, как смысл и необходимость бытия, потому что только с ним я связывала ощущения настоящей радости, полноты жизни и счастья. Особенно я тосковала, когда он уезжал в командировки. Я была предана Феде в каждом мгновении нашей жизни и от него ждала того же.
Я отвечала коллегам, что не располагаю подобными сведениями и у меня нет оснований не верить мужу, что все их доводы из области предположений, недобросовестная заварушка, фатальная мешанина фактов. Уверяла, что их подозрения напрасны, мол, все