Любовь моя, стр. 98
— Но это не те резонансные площадки, где я вижу тебя! — недовольно заметила Инна.
— На тот момент мне именно то было интересно. Но я подумала и согласилась. Справилась. Потом привыкла собирать большие аудитории. Да, это работа. Но я считаю ее выполнением своего долга. Любые знания меняют человека. Надо, чтобы они были положительными и вызывали эмоциональную вовлеченность, интерес.
Случается мне бывать и в жюри. Дети пишут стихи и рассказы. Мы их читаем, выставляем баллы, даем рекомендации. Я стараюсь быть объективной и доброжелательной. Если ребенку «дать по рукам», он «оседает». Но не всегда большинство в комиссии поддерживает мною отмеченных ребятишек. Я помню каждого незамеченного ими и очень переживаю.
— Ты же у нас болезненно справедливая!
— Раз читаю рассказ девочки и чувствую, как легко и радостно скользят по бумаге ее строчки. Невольно мысленно сравнила их с теми, что сама писала в детстве. Попросила привести ко мне автора и ее маму. Сейчас Даша Гукова учится в МГУ. Без экзаменов взяли по результатам ее рассказов.
— В таком многоголосье услышать единственный талантливый голос — это уметь надо, — сказала Инна.
— Люблю детские искренние рецензии. Мне дорог их радостный интерес к книгам. Девочки больше пишут о том, что их трогают горькие судьбы героев, а мальчики — хотя тоже сочувствуют — больше о том, например, что им нравится современный язык героев, их самостоятельность, выступают против жестокости. Девочки, по моему мнению, уже классу к шестому в массе своей более вдумчивые, серьезные, терпеливые. Они трудолюбивее мальчишек, у которых в этом возрасте часто еще ветер в голове. Им бы только беситься, развлекаться, на головах ходить. Для них главное, чтобы всё было легко, просто и радостно. Бесшабашны, безалаберны. Хотят, чтобы трудное, грустное и серьезное прошло мимо них, не затронув. Может, я и ошибаюсь. Аннушке виднее. Я к ней иногда по телефону обращаюсь за советом. Помню, рассказала ей про десятилетних двоюродных братьев, которые до крови дрались, выясняя, с моей точки зрения, пустяшные проблемы. Она меня успокоила.
А как‑то встал на встрече один на вид «неблагонадежный» мальчишка и во весь голос заявил: «Классно написана книжка!» Сознаюсь, это была мне наивысшая похвала. Надеюсь посетить тюрьмы. И взрослые и подростковые.
— И на что эта встреча будет похожа? У них даже на уроках сидит охрана. И потом, ты же знаешь… они все такие лживые. Собираешься духовно окормлять заключенных? Заявишь о себе как о миссии? Слишком затратный в нервном плане проект. С ума сошла? И к тем пойдешь, кто пожизненно?
— К ним в особенности, если позволят. Понимаешь, тюрьмы — не изнанка жизни, а сама жизнь… для некоторой небольшой части нашего общества.
— А члены твоей семьи бывали на твоих встречах с детьми? — поинтересовалась Жанна.
— Нет. Они могут мне настрой сбивать, отвлекать. И я, в силу привычки, стану все внимание уделять только им, — улыбнулась Лена.
— А случалось ли на твоих встречах со школьниками что‑то неожиданное, экстраординарное? Порадуй рассказом.
— Порадуй? Как сказать… Был один случай. Правда, неприятный. Мальчишка с высокомерным презрением к полному залу школьников выкрикнул нацистский лозунг. Меня это жутко возмутило, внутри я сжалась тугой пружиной и мгновенно, буквально автоматически парировала, будто выстрелила: «Из трусливых, озлобленных, но самолюбивых юнцов иногда вырастают подлецы и предатели». Я смягчила свой ответ словом «иногда», дала школьнику шанс задуматься над своим высказыванием. А он, довольный своим «выступлением», ухмылялся! И я продолжила свой достаточно резкий монолог: «Почему ты сидишь на самом дальнем ряду огромного зала? Трусишь? Перед одноклассниками побоялся высказываться, а перед малышами героя из себя строишь? Спустись, подискутируем. — Я понимала, что он не рискнет. — У меня дальнозоркость и я прекрасно вижу твое самодовольное лицо. Думаешь, тебе есть чем гордиться? Как же, один такой на всю школу особенный… если не сказать жестче! — Я пощадила его, впрямую не обозвала дураком. — Ты считаешь, что совершил смелый поступок? А по мне так ты похвалился своей глупостью». Я как могла близко подошла к нему и добавила: «Не попахивает ли твое высказывание легкой… шизофренией? Самолюбование на пустом месте не есть признак ума. Если тебя кто‑то обидел, это не значит, что в этом надо винить всю страну. Взрослей, умней и не позволяй отдельным непорядочным личностям манипулировать тобой. Расширяй свой кругозор, думай, анализируй, иначе всю жизнь тобой будут помыкать хитрые людишки. Захочешь поговорить, приходи ко мне». И положила перед ним свою визитку.
Спустившись вниз, я продолжила разговор с детьми четвертых-шестых классов. Мне показалось, что они не обратили внимания на мое минутное отвлечение на странного старшеклассника. После общения со школьниками я попросила присутствующих учителей передать завучу по воспитательной работе мою просьбу: уделять этому молодому человеку больше серьезного и тонкого внимания. Жалко мне таких вот одурманенных мальчишек. Понимаешь, я каждый раз выхожу к своим читателям с чувством, что не вообще буду говорить о чем‑то, а именно для этих людей, что пришли сегодня.
— Тебя в современных детях что‑то беспокоит?
— Некоторая эмоциональная и «сердечная» недостаточность. Не у всех, конечно. Да и не их в том вина.
— Им бы читать твои, Ритины и Ларисины книжки.
— Не помешало бы, чтобы не вырастали такие вот особи. Недавно от встречи со второй, молодой женой моего старого знакомого испытала шок. До сих пор неприятный осадок в душе остался. Пришли мы на выставку, стали снимать верхнюю одежду. Смотрю в зеркало, а у меня брошь на груди расстегнулась. Видно, когда куртку снимала, зацепила ее воротником. А блузка на мне была легкая, воздушная, вот и сместилась, обнажив уголок нижнего белья. И пока моя рука поднималась, чтобы поправить сползшую на одно плечо ткань блузки, эта женщина успела щелкнуть затвором фотоаппарата. Очень торопилась. Потом стояла и гаденько ухмылялась, довольная тем, что поймала момент моей секундной, стыдной неловкости. Мелочь, а неприятно.
— Никто из нашего окружения так противно не поступил бы, — уверенно сказала Инна.
*
— Я уже в раннем детстве знала, что хочу стать писателем. Правда сначала это ощущалось как что‑то неясное, неопределенное, как смутное беспокойство, тревога… Я сама себе не сразу призналась в серьезности этого намерения. Первый раз об этом задумалась в шесть лет. Помню, стою в нашем детдомовском саду и сама себе восторженно описываю все, что вижу вокруг и радуюсь этому. В десять я почувствовала в себе какую‑то особенность, поняла, что должна стремиться сделать что‑то очень существенное и важное, и что для этого надо будет обязательно уехать из деревни. Но не осознавала, в чем оно состоит. И только к двенадцати годам насмелилась четко сформулировать для себя это желание. А в старших классах наоборот пыталась притупить его, стереть из памяти, чтобы не навредить себе, не уйти от основной, реальной цели: поступить в вуз, который даст мне стабильную материальную базу жизни.
— Замысел Божий, его проведение — тайна. Тебе она рано открылась. На роду было написано быть писателем, а ты сошла с намеченного Им пути, — сказала Жанна.
Ей тоже хотелось поучаствовать в разговоре, повернув его интересной для себя стороной. Но Лена продолжила делиться своими впечатлениями:
— Я радуюсь, когда дети вдумчиво читают мои книги, когда им интересен не только сюжет, но и чувства героев. Одна десятилетняя школьница сказала мне взволнованно: «Ваша героиня говорила, что папа не предал ее, не бросил, он погиб. А по мне так пусть бы он ушел из семьи, лишь бы живым оставался». Я была потрясена ее недетской жертвенной любовью к отцу. И объяснила, что детдомовская девочка добрая, но она не знала, что такое взаимоотношения в семье, что такое любовь к родителям. Она придумала себе папу сильным, добрым, умным, который бы ее любил, защищал и никогда бы не оставил. А то, что она тоже может сделать ему что‑то хорошее, чем‑то пожертвовать ради него, ей не приходило в голову.
Между прочим, по этой причине современные, забалованные, не приученные к труду и незнающие трудностей детдомовцы вырастают неприспособленными эгоистами.