Любовь моя, стр. 87

— Ты же умная и понимаешь, что твоя пошлая патетика не срабатывает.

— Оставь воззвания Ане. — Инна издала противный смешок и скорчила соответствующую ситуации рожицу.

— Хоть ради приличия остановись, — теперь уже капризно потребовала Жанна.

— С какой стати? И не заикайся об этом, — строптиво отреагировала Инна, обернувшись к «обидчице».

Ане показалось, что тяжелая всесильная и какая‑то хищная тишина заполнила всю комнату.

«Хорошо поговорили, нечего сказать! А если продолжат в том же духе? Ничто не предвещало, что Инка устроит сцену. И чего это она, не соображая в писательстве, путается в Ленины дела? Как бы нам выправить не в ту степь заблудшую полемику? Если быть справедливой, то этот диспут во всей своей совокупности — скажем так — сплошная мура, пустой цепной лязг в ночи. И я хороша — туда же, как головой в омут», — принялась мысленно корить себя Аня, но вслух умоляюще произнесла, судорожно комкая в руках платочек, совсем другое:

— Инна, это невыносимо! Пожалей-пощади мою бедную головушку. Смени гнев на милость. Давай не будем опускаться до ссоры. Ее легко начать, да трудно закончить. Может, что‑то и недоступно моему пониманию, но я не выношу фамильярностей ни от мужчин, ни от женщин. Воспитанный человек в любых условиях должен оставаться корректным. Въехала? — неожиданно закончила Аня свою просьбу привычным для Инны словцом. И тем самым задела ее самолюбие, хотя и не хотела быть в ее с Жанной перепалке футбольным мячом. Слово как‑то само вырвалось.

— Совсем заклевала. Дай волю, так ты всех собак на меня навешаешь, — стараясь напустить на себя безмятежный вид, рассмеялась Инна. — Ладно, живи. Снизойду, если только «стая товарищей» или «кодла друзей» попросит.

— Говоришь несуразности, да еще хорохоришься? — вспыхнула Жанна.

— Думаешь, смирюсь, опрометчиво соглашусь замолчать? Да ни под каким видом! Или поторгуемся? Ни одной зацепки? Я усугубляю свое положение в разговоре? Ничуть ни бывало. Великодушно даю шанс… еще раз отведать моей роскошной иронии. Не упусти его, — сочно произнесла Инна и пальцем Жанне погрозила неодобрительно.

Лена тут же решила, что Жанна свое милое природное лукавство и юмор растратила под давлением прожитых лет и вряд ли ответит Инне спокойно, поэтому грустно подумала: «Разве это для Инны ссора? Так, безобидное сытое ворчание. И, тем не менее, она, наверное, вопреки здравому смыслу злится на Жанну. А та на нее еще больше».

«Ой, опять могут затеять баталию. Киру бы сюда в роли арбитра», — молча обеспокоилась Аня.

— Твоя выходка — последняя капля в моем терпении. Некоторые… выражаясь с грубой армейской прямотой, не усматривают в своем поведении ничего предосудительного и даже с изящной настырностью красуются… (Муж Жанны бывший военный?) Ну ты же у нас обо всем судишь с присущей только тебе «строгой, ясной мудростью», мастерски и очень убедительно владеешь словом. Воображаешь, что можешь быть опасной? Только твои «царственные сентенции» — всего лишь «очаровательные» глупости и, не в обиду будь сказано, отдают тухлятиной. Душа твоя гнилая. В тебя словно нечистый дух вселяется. Высказываешься по любому поводу, но не всегда обоснованно, — разгорячилась Жанна, упрекая Инну. — Нарочно не договариваешь свои мысли. К чему эта недосказанность, полунамеки? Если о чем‑то не хочешь рассказывать, так не говори вообще, не интригуй, не сочиняй. Не строй из себя загадочную особу. В моем окружении принято говорить обо всем прямо и верить друг другу на слово.

Раздосадованная, она не заметила, какого презрительного взгляда стоил ей этот ее обличительный монолог.

— Нечистый дух, нечистая совесть… Нахваталась приторной религиозной терминологии. Ты еще с надрывом произнеси то же самое. Напыжилась‑то как! Душа, Бог… И то сказать, разговор не нов, но бодрит.

— Я — не прибежище для твоей иронии. Не нарывайся, а то… я за себя не ручаюсь! — полыхнула Жанна. (Вот и она вышла из себя.)

— Заверещала. Предъявишь ультиматум? Ха! Эта перспектива удручает меня. Что, твое интеллектуальное христианское целомудрие не допускает и не терпит прямых и грубых высказываний в адрес религии? Они оставляют на сердце нестираемые следы?

— Если уж на то пошло, лучше бы тебе больше думать, чем говорить, — раздраженно встряла Аня, но окончила свое замечание старой шуткой из мультфильма: «Попалась, какая кусалась?!»

— Рот затыкаешь? Не даешь мне насладиться значимостью собственных слов? Запрещаешь? Кто бы мог подумать! Да ты среди нас со своими школярскими взглядами и пионерскими замашками, как девственница среди многоопытных дам, как трезвый в компании пьяных, как хроник-вегетарианец среди нормальных здоровых людей, — дала волю своему оскорбленному чувству Инна.

«Понесло меня, словно мяч с горы. Как это я еще не брякнула «среди ночных бабочек»? Вот бы получила от Лены! Плутаю рассудком? Не шмякнуться бы с позором», — как горячая искра проскочила в голове Инны пугливая мысль.

«За наигранной дурашливостью и грубостью Инна скрывает некоторую свою неловкость перед нами. Но она не потерпит указаний со стороны. Ей важно самой остановиться». — Лена была слишком проницательной, чтобы не догадываться, что происходит с подругой.

— Анюта, ты живешь в твердой уверенности, что мир ждет не дождется проявления твоего «изысканного» остроумия? Остуди свой праведный гнев. Разошлась до неприличия. Гляди, волосы‑то встопорщились, как иглы у дикобраза. Они тоже бесятся? Моя веселость от чувства полноценности. Поняла?

Аня, обидевшись, не ответила. Жанна из‑за спины Инны поманила Лену и сделала ей какие‑то знаки, а вслух сказала с деланной, напускной строгостью и чуть возвысив голос:

— Шикарный наезд, только шутка слишком затянулась. Нельзя злоупотреблять терпением и подвергать серьезному испытанию нашу доброжелательность. У педагогов, как правило, слабые нервы. Я понимаю, что редко бывает полное согласие даже между родными людьми, но натянутые отношения не способствуют положительному общению. Продолжение разговора в том же духе — перспектива не из приятных. Я далека от того, чтобы во всем винить только усталость. Я бы не привязывала ее и к твоему…

И осеклась, увидев побледневшее до голубизны лицо Инны.

— Значит, согласно твоей концепции… ты исходишь из предпосылок…

Лена не видела лица подруги, повернутого в сторону Жанны, но почувствовала, что с ней твориться неладное.

— Инесса, дорогая, ты увлеклась, тебя не затруднит чуть притормозить? — с легкой улыбкой попросила подругу Лена, поняв, что отсидеться в сторонке ей не удастся. — Выйди из образа. Твой цинизм — пустая бравада… от тоски. И «ярко» выражаться совершенно необязательно. Мы все завязли в собственном словоизвержении. Я была бы тебе признательно, если бы ты…

— Нет, вы только посмотрите на нее: ни дать ни взять — королева английская! Выше всяких похвал! Это очень на тебя похоже… О! Миллион извинений! Прошу прощения за предоставленные неудобства. Прими мои уверения в совершеннейшем почтении. Выбрасываю белый флаг, — с невыразимым простодушием ответила Инна, не сразу, но подчинившись ласковой просьбе подруги.

Лена почувствовала в ее шутливых словах и смущение, и неловкость за свою неспособность вовремя остановиться, и даже, в некоторой степени, затаенную грусть и стыд. Инна же уловила за внешним спокойствием Лены и в ее чуть приметной грустной улыбке одними уголками губ, что‑то вроде мимолетной неприязни, и приняла ее близко к сердцу. «Ее улыбку я как штрих-код считываю», — подумала она. И еще одна «житейская» мысль тут же неожиданно мелькнула в ее усталой голове: «В течение жизни мы нарабатываем себе то лицо, которое имеем».

А Жанна никак не могла понять, почему в словах Инны она расслышала совсем другое, противоположное сказанному. «Возможно потому, что легкость и беззаботность ее тона всегда предполагает насмешку? Я бы задохнулась от негодования, а Ленка еще и улыбается. Она на Инкину грубость обращает внимания не больше, чем на жужжание мухи? — Жанна недоуменно пожала плечами, будто не соглашаясь, но и не оспаривая самой же предположенное. — Я не права? Мне и в Лениных словах иногда слышится вежливо преувеличенный интерес, маскирующий полное безразличие. Я мнительна?»

«Слава Богу, пронесло. Выручила Лена. С ее легкой руки теперь все быстро