Любовь моя, стр. 50
— Понимаю. Я удовольствие от сельской работы никогда не испытывала, только удовлетворение от хорошо выполненного дела, — сравнила несравнимое Аня. — Рита говорила, что эти премии ей сто лет без надобности, они ей хоть и не будь. Это излишества самоутверждения. «Хочется мне наград? В принципе да. Умру я без них? Нет. Вот и делай вывод. Заботит, но без фанатизма. К тому же внешний успех имеет неприятную оборотную сторону — лютую зависть «незаслуженно обиженных», тех, кому не подфартило. Для меня писательство, как медитация, как религия».
— Может в этих ее словах есть элемент игры и кокетства? «Даже Богу нужны колокола». А сама, небось, была бы не против попасть в шорт-лист «Русского Буккера» или «Большой книги», чтобы ее имя не затерялось в истории. Ха! А может сразу в Нобелевские лауреаты? — рассмеялась Инна.
— Я думаю, в своих мечтах, она высоко, в смысле премий, не поднималась.
— Ну и зря. Я хочу всем премий много и разных! Да здравствуют праздники! Пусть их будет больше в жизни каждого из нас! — воскликнула Инна. — Между прочим, для меня Буккер важнее Нобелевской, потому что эта награда профессиональная, без примеси политики. Но многие современные амбициозные писатели именно на нее напирают. А мне душу человека подавай! Она мне важна.
— Нобелевская — самая известная, авторитетная и значимая в мире, — не согласилась с Инной Жанна.
— Ты удивительно несговорчивая. Рита недостойна серьезной премии? Премия недостойна ее?
— Не ёрничай, — взвилась Аня. — Рита знает меру своего таланта и никогда не изменяет ему. И пусть «…не кончается (ее) строка».
— А я думала, добиться премии — способ подняться, когда тебя забыли читатели, — опять вставила свое язвительное замечание Инна.
— К успеху обязан стремиться каждый хоть в чем‑то одаренный человек. И свою жизнь он должен воспринимать, как возможность удачно себя реализовать. Труд и честолюбие должны быть основой жизни большинства мужчин, — как на школьной политинформации провозгласила Жанна все лозунги кряду.
— Но когда человек видит, что премии получают менее достойные, он начинает задумываться, чувствовать невыгодность своей скромной позиции. «Получается, что на слуху имена тех, кто по блату красивыми бумажками «обклеился», — считает он. Как‑то в «Литературной газете» назвали одного писателя детским, а он всего‑то один рассказ написал для малышей и «протолкнул» его в журнал. Видно заранее себе место на пьедестале «забивал», — продолжила нападать Инна. — А потом за десять лет — ни строчки.
— Может, он не почувствовал в этом потребность и необходимость, — искренне предположила Аня. — Хватит вздыхать о чужих премиях и успехах. Пыхтим как примитивные обыватели. А какова подоплека такого поведения? А? То‑то… Серьезное испытание? Какие‑то шестеренки у нас в мозгах соскочили с осей и сбились с орбит, нанося урон интеллекту.
— Я читала, что мысль — производная от сознания. И язык тоже продукт сознания. А на каком языке говорит искусственный интеллект? Ах да, на математическом. А вы знаете, доказано, что от творческой работы мозг меньше устает, чем от нудной и вынужденной. А под воздействием техносферы структура мозга человека сильно меняется. Правда, Лена? Или ты и тут отмолчишься? Тогда пошагово расскажи о своем творческом пути. Не сачкуй.
— Я сначала отметилась в местных газетах, потом отправила свои рассказы в разные Московские издания, чтобы убедиться, что они чего‑то стоят. А как же иначе получить подтверждение своим способностям и возможностям? Приняли, напечатали, — ответила Лена на вопрос Жанны.
— Скромница. Не возгордилась, — тут же среагировала Инна.
— И к Рите далеко не сразу пришла мудрость. Она, скажем так, долго искала себя, пока издала первую книгу, — сказала Аня.
— «Слово» особое надо знать, — пошутила Инна.
— Рита не жалеет, что не относится к растиражированным авторам? К тем, которые как по лекалу пишут, — опять встряла Жанна.
— Это ты у нее спроси, — покривила губы Инна.
— Как же ей все‑таки удалось пробиться? Ведь общеизвестно, чтобы тебя заметили в России надо сначала получить признание на Западе. Или умереть.
— Ну и шуточки у тебя, Жанна! Меня бесят люди, которым кажется, что признание Запада выше признания своего народа. Они социально нездоровые или незрелые, — возмутилась Аня.
«Бессмысленная, трескучая, бестолковая болтовня», — поежилась Лена.
— Раздражает меня преклонение и излишнее почтение к иностранцам. В рот им заглядываем, принижаем себя в их глазах. Даже на российских конкурсах ждем новых ванклибернов и вудиаленов. Как‑то — уже давно — слышала я по телеку выступление одного француза-пианиста. Козел-козлом, а наша публика ему аплодировала. Я решила, издеваются. Ан, нет… И что он о нас подумал? Что мы дураки? У себя на родине он, видать, давно в тираж вышел или вообще не значился в талантливых. Мы за границу самых лучших артистов посылаем, а они к нам списанных стариканов. Обидно за тех, подобострастных. Забыли, что «у советских собственная гордость!» — сердито сказала Аня.
— Не бухти. Раньше так было, теперь все иначе. Разве ты не заметила? А хлопали потому, что не могли тактичные, воспитанные люди обидеть гостя, — объяснила Жанна.
— Ритина слава… только в областном масштабе, — с легкой паскудинкой в лице тихо сказала Инна. — Не прорвалась она пока что ни в Москву, ни на мировую арену. Оно, конечно, понятно: раньше выход за кордон, хотя бы в многоликую Европу, был не самым простым делом. Но Москва могла бы пасть к ее ногам.
— Не зарывайся. В Москве Риту знают и премиями не обходят. Ведь каждая ее книга по‑своему уникальна. А за границу, с нашими‑то зарплатами и пенсиями… — обидчиво возразила Аня.
— Трудно женщинам имеющим семью быть писателями. Особенно, если мужья не олигархи или их вовсе нет, — вздохнула Жанна.
— Мужчинам, конечно, много проще, их быт не засасывает. Им жены всё на блюдечке с голубой каемочкой преподносят. А тут каждый день три-четыре часа кухне как отдай. И прочее, и прочее… Иногда некоторые прорываются через семейную скуку, через подавление кем‑то. Но случается, что душевные силы оставляют… Знаменитый пианист Николой Луганский сочувствовал женщинам, восхищался ими. Говорил, мол, женщины так загружены бытом, что просто поразительно, что они еще способны чего‑то добиваться вне семьи.
И по России мужчины разъезжают, и за границу — предел мечтаний — могут позволить себе податься, рекламируя свои книги. А женщину муж не отпустит. Как же он без няни обойдется! И дети за ней хвостом, и внуки. Она как лодка на приколе. Одна знакомая поэтесса мне жаловалась: «У меня вдохновение, а муж не дает писать, чувство вины культивирует, мол, дела стоят, а ты тут со своими рифмами… И я тону в обидах. Так ведь можно и себя и его возненавидеть! Он еще только начинает звенеть ключами, отмыкая дверь, а всё мое тело от головы до кончиков пальцев рук и ног уже пронизывают сотни нервных молний».
А другая поэтесса грустила: «Мне бы посетить нетронутые прогрессом места Сибири, откуда родом моя мама. Такая жажда впечатлений! Они могли бы перерасти в достойные сюжеты, в прелестные строки!.. А я как за высокой стеной, по верху которой спиралью «бежит» современная колючая проволока с током, состоящая из… должна, должна, должна. Выматывает эта естественная семейная преграда. Убивает. Но ведь родные, кто им, кроме меня, поможет? Есть вещи, в которых только женщина может проявить себя наиболее полно. Мужчине их нельзя передоверять. Это для детей может плохо кончиться», — поделилась печальными познаниями Аня. — Кто‑то из моих друзей сказал: «Для вдохновения надо находить такие места, куда не добирается быт».
— Стало быть, кранты их поэзии, — прокомментировала ситуацию Инна. — И тут женщины поражены в правах. Качнется ли когда‑нибудь маятник гендерного дисбаланса в женскую сторону?
— Ну, если учесть, что успехи женщин часто зависят от «качества» характеров их мужей…