Любовь моя, стр. 115
— Лариса и похвальба? Нереально, — не поверила Инна.
— Так по секрету же, как специалисту по практической психологии детдомовских детей. Еще писала: «Особенно мне была приятна встреча с психологом Надеждой Глебовной Станкевич. Представляешь, влетает к нам на заседание кафедры высокая стройная красавица — мы тогда еще не были знакомы, — «выдергивает» меня в коридор, обнимает и говорит кучу восторженных комплиментов. А я, всё еще погруженная в проблемы своих лабораторий, не могу понять, что происходит. Из аудитории с сердитым лицом выходит мой заведующий, но Надежда Глебовна его не замечает, ее захлестывают бурные чувства. Она говорит о моей книге и о детдомовских детях. И я вижу в этой прекрасной сорокалетней женщине, без пяти минут профессоре, себя в пятнадцать лет: эмоционально безудержную. Прекрасное качество педагога — способность восхищаться! Я благодарна Надежде Глебовне за понимание».
— И, конечно же, Лариса приняла эти восторги с подобающим признанному писателю скромным достоинством! Для интеллигентного человека это понятие — не пустой звук, — ехидно заметила Инна. — Это для меня оно — «предмет» не первой необходимости.
— У Ларисы при всем ее знании жизни сохранилось такое милое, просто завораживающее простодушие детского писателя, — осадила подругу Лена.
— Это ирония?
— Нет, комплимент. Без этого качества ее рассказы для школьников не были бы столь блистательными. А какие у нее легкие, чистые, светлые строки о стариках, об учителях! Они для нее как волшебные кристаллы, дающие силы на преодоление проблем в трудные моменты жизни. И сама она глубоко не равнодушный человек.
— Догадываюсь о ее детдомовской приверженности к трагедиям. Я уже вижу в ней «монументального трагика», — рассмеялась Инна.
— Лариса силою своего пусть даже грустного слова на своем примере возвращает детдомовским детям веру в лучшее.
— И не только детдомовским. Надежда и вера всем необходимы, — добавила Аня свое мнение к Лениному.
— Она умеет без лингвистических изысков, скромными художественными средствами понятными детдомовским детям, достичь максимума — достучаться до их сердец. В каждой ее новелле я ощущаю обостренный взгляд ребенка на далеко недетские вещи, его понимание сложного многослойного мира взрослых. Я чувствую глубину осознания ею сильного родственного, семейного начала как главного центра воспитания детей, — сказала Лена.
— Когда я приезжала к Ларисе, она знакомила меня с коллегами по работе и с интересными людьми из своего писательского окружения, — похвалилась Аня.
— И ты, конечно, не могла не воспользоваться этой счастливой возможностью, — ревниво заметила Инна.
— Лариса показывала мне письма знаменитых писателей, где они утверждали, что ее рассказы достойны того, чтобы попасть в школьные учебники литературы. Памятники им надо ставить за поддержку начинающих талантливых писателей. Эти похвалы изменили всю Ларисину жизнь. Она поверила в себя.
— Охотно верю, — отозвалась Лена. — У нее прямое попадание в писательскую профессию.
— Они готовили из своих похвал для начинающих писателей постаменты под их будущие нерукотворные памятники. Их знаменитые преамбулы и им самим составляли славу? Везде желанные, везде свои, — проехалась Инна.
— Наблюдаю на твоем лице непонятную мне брезгливость при словах «хрестоматийный» прозаик, школьный учебник. Я ошибаюсь? — спросила Лена.
— Жаль, что некому помочь материализовать и воплотить в жизнь мнения аксакалов. У многих этих заслуженных писателей уже нет сил и возможностей отстаивать ни себя, ни других. Им самим сейчас не сладко живется. Тоже издаются малыми тиражами. А без поддержки современных классиков, вам — Ларисе и тебе Лена, — не нюхавшим пороху борьбы за место под писательским солнцем, не пробиться в солидные издательства, — пропустив Ленино замечание, закольцевала свою мысль Инна.
Аня вздохнула:
— В современных учебниках литературы для начальных классов нет тех рассказов, которые в пятидесятые годы закладывали в нас доброту, дружелюбие, сочувствие. На всю жизнь я запомнила, как девочка в пургу несла чужой женщине письмо от ее сына с фронта или как мама, узнав о болезни сына, поехала к нему зимой, за сотни верст, на перекладных… Сейчас для детей в основном развлекательное пишут.
— Кто детям в этом поможет? Если только Божье изволение…
— Жанночка, у тебя есть опыт в таких делах? — елейным голоском спросила Инна, с величавой грацией простирая руки к небу. И добавила беспардонно-весело, с молодежным пофигизмом:
— Галиматью несешь. Про родителей забыла?
«Держится с подчеркнутым вызовом. Таков ее защитный рефлекс? Но ведь никто не нападает», — для себя прокомментировала Лена поведение подруги.
— Каждый человек имеет право на свою точку зрения. Не галди. Не в пейнтбол играешь, с людьми разговариваешь. — Жанна сказала это неожиданно спокойно, как человек, пришедший к окончательному выводу и не желающий попусту тратить время.
Инну удивило столь ясно высказанное пренебрежение к ее замечанию, и, как она ни крепилась, как ни старалась, скрыть свое раздражение не смогла, оно тенью проплыло по ее напряженному лицу.
— Вы знаете, писатель Михаил Бутов тоже очень тепло отозвался о Ларисиных книгах для детей и подростков, — продолжила Аня хвалиться знанием чужих заслуг.
— Как она добралась до редактора толстого журнала? Я слышала, что произведения, присланные в столицу с периферии, сотрудники издательств не спешат получать на почте, — удивленно заметила Инна.
— Ее книги доставил и передал лично в руки редактора один ее хороший знакомый. А потом она позвонила в Москву, и они коротко, но мило поговорили.
— Повезло ей.
— Отчасти. Он не смог посодействовать. Сказал: «Вы же понимаете… Вы умная женщина, раз написали такие книги».
— Комплиментом отделался.
— И на том спасибо. Видно не всё в его силах. Он укрепил ее веру в себя, и только это важно. Еще Лариса говорила, что учителя делают «нарезки», вытяжки из ее книг, выписывают цитаты для своих классных часов, а школьники по ее произведениям ставят прекрасные спектакли. И в библиотеках ее книги нарасхват, особенно после того, как библиотекари города сделали им прекрасную рекламу.
А как‑то она поделилась со мной тем, что рассказ, написанный ею в пятнадцать лет, редактор признал самым лучшим в книге, идеальным. Получается, что если бы она тогда начала писать книги, то они были бы еще более талантливыми? Вот так и поверишь, что Шолохов в двадцать лет написал «Тихий Дон» — мощную, глубокую историю, вместившую целую эпоху.
— А я и не сомневалась, — сказала Лена.
— Сколько бы еще написала Лариса ярких умных и полезных книг, поверь тогда себе! А она пошла на поводу у учителя.
— Великого Карузо выгнали из музыкальной школы за отсутствие голоса. Ошибки случаются во всех областях деятельности людей, на всех ее уровнях. Человеческий фактор, — напомнила Жанна. — Никогда не стоит жалеть о не случившемся. Зато теперь Лариса имеет возможность писать мудрые книги. И за это надо благодарить Бога.
— Разве не себя? — усмехнулась Инна.
— В официальном письме из министерства образования Ларисины книги рекомендовалось использовать как учебные пособия для учителей школ, преподавателей и студентов вузов, — «выдала» свой высокий, завершающий аккорд Аня. — А я считаю, что ее произведения должны быть настольными книгами в каждой семье.
— Лена, завидки не берут? — сморщив свой милый носик, спросила Инна.
«Уж припечатает, так припечатает. Очернительством заниматься легче. Ни уму, ни сердцу эти ее выпады. От чего она отталкивается в своих измышлениях или в так называемых шуточках»? — рассердилась Аня на Инну,