Любовь моя, стр. 110

— …Смотря как преподнести. Героем книги может быть и гений, и придурок, и страдалец. Иная простая история, пройдя через сердце поэта, может заиграть невиданными дотоле красками, — возразила Жанна.

Она поэт — дальше некуда!

— Да ну?

— Ей бы еще чуть‑чуть поддать драматизма.

— Куда же больше?

— Может, коронуем ее «поэтом в законе»?

— Чур не я…

«О ком это они?» — не поняла Аня, отвлекшаяся на свои мысли.

— …Я дала почитать ее черновик одному очень известному журналисту, а потом спросила: «Не слишком ли она резка в своем мнении о современных мужчинах? Соблюдает ли она баланс между фактами и эмоциями? Может, ей кое‑что смягчить, убрать «ходульные» выражения и сцены, если таковые имеются, вычеркнуть слишком «яркие» эпитеты? Они обычно усиливают впечатление от произведения, но иногда их переизбыток его ослабляет, размазывает».

«Ни в коем случае! Пусть все как есть оставит, — горячо возразил он. — Не надо ей приглушать своеобразия своего колорита». Заметь, это сказал мужчина, и далеко не тривиальный.

— Инна, и до меня добралась? Ты как всегда в первых рядах… А теперь зачем тебя занесло в сферу моих интересов? — сонно спросила Лена, пытаясь окончательно проснуться.

— Ты пишешь о любви в самом высоком понимании значения этого прекрасного слова и тут же критикуешь ее носителей.

— Я не критикую, просто честно рассказываю истории из жизни своих друзей и хороших знакомых, чтобы их помнили. Иногда в благодарность. Многих уже нет с нами, но они есть в моих книгах. Не моя вина, если их жизнь была не очень радостная. Дейнека говорил: «Искренность — основа искусства». Рецептов счастья дать никто не может, но молодежь должна знать о возможных проблемах в семьях и быть готовой к их разрешению. Внутри человек один, а снаружи другой, такой, каким ему удалось встроиться в жизнь. Нет маленьких и больших людей, нет ни стопроцентно плохих, ни идеально хороших, есть состоявшиеся и не очень. И все дети рождаются талантливыми. Только у одних со временем проявляется талант доброты, у других — тяга к наукам, у третьих — к порокам. Один слаб физически, другой морально. Каждый человек должен суметь прочувствовать свою особенность и решить, что с нею делать: взращивать или бороться.

— Я в восторге от трансформации некоторых наших физиков в лирики. Наконец‑то нашли себя!

— Спасибо, любезный читатель, от всей когорты перестроившихся и переориентировавшихся, — сидя, шутливо поклонилась Лена Инне.

— Тебя волнуют глубины женской ипостаси. Ты выводишь из подсознания комплексы мужчин и женщин и лишаешь их ореола таинственности. Лучше их знать, чем жить в романтическом тумане?

— В обыденной жизни люди стараются избегать неудобных тем. А я обо всем пишу. Например, о том, как человек переживает о невозвратном. О том, что не умеем мы быть счастливыми, а жизнь сама по себе прекрасна, и позволять ломать ее друг другу собственным эгоизмом преступно. Еще о том, что человек, которого не любят, не уважают и не ценят медленно морально и физически умирает. Нельзя ему подвергать себя подобной экзекуции, надо выходить из ситуации. Своей пассивностью и бесхарактерностью он губит не только себя, но и своих близких.

— Надеюсь, эта открытость не причиняет тебе каких‑то жизненных неудобств? Осознаешь цену, которую можешь заплатить за откровения? Или ты неприкасаемая? Не грешишь ли насилием достоверности над творческим художничеством? Хочешь всех исправить, призвать к покаянию? Достоевский в юбке! У тебя нет с ним прямых ассоциаций? Ведь вся русская литература — философская. Кругом нас Мышкины, Рогозины. А человек обязан невзирая ни на что, оставаться в пределах нравственных норм, предписанных обществом или… свыше. Он должен соответствовать той вечности, которая ждет его за пределами…

— Это же не в чистом виде звучит, а в вариациях на тему, — объяснила Лена.

— Настоящей страстью, болевой точкой в твоих взрослых книгах стала любовь и жалость к несчастливым женским судьбам. А остальное как бы пристегнуто к ним. Ты прямо‑таки Алеша Карамазов.

— Алеша? В нем те еще бесы бродят! — не согласилась с Инной Аня.

— В довершении всего скажу, что ты удачно сублимируешь свои эмоции в гневные и печальные строки. У тебя, как и у Риты, чувство драмы преобладает над чувством юмора, отсюда ирония. Мата в твоих книгах нет, но он иногда подразумевается и напрашивается. А читателю, как мне кажется, необходим не только добрый и умный герой, но и веселый, жизнерадостный, оптимистичный. А твои персонажи больше на воле и терпении держатся.

— Как в жизни. Мои герои уже не молоды. Не визжать же им как юнцам от неосмысленного восторга, особенно, если от них за версту оглушающе разит одиночеством нелюбимых или всеми брошенных?

— И о себе пишешь? В каждом герое какая‑то грань тебя самой? Такая манера имеет к тебе прямое отношение? Но говорят, что главное писать не от себя и не про себя. Ты преступаешь границу дозволенного? Без щемящей личной ноты нет тебя как писателя? — забросала Инна подругу противоречащими друг другу вопросами.

— Моя жизнь не тянет на увлекательный сюжет. Она слишком стабильная.

При этих своих словах Лена вдруг почувствовала на своем плече ненавязчивую утешительность робкого прикосновения руки Андрея. Как когда‑то… Ей так показалось.

«Со мной так часто случается… неожиданно… иногда в совершенно неподходящий момент… Сердце замрет, собьется с ритма…»

А Инне в этот момент непонятно почему явилась грустная мысль: «Умной женщине трудно найти умного мужчину, потому что ему тоже, прежде всего, нужна жена-няня, а потом уж жена-друг».

*

— Выдающийся Андрей Платонов говорил: «Писать надо не талантом, а прямым чувством жизни», — процитировала Аня. — Лена, ты с ним согласна?

Та не сразу, но ответила:

— И талантом тоже, если он присутствует.

— Без таланта получится «жесть». Дуриком путное не напишешь, — уверенно сказала Инна. — А я под настроение люблю, чтобы в книгах не было ни тени драматизма, сплошной кайф, чтобы был прекрасный поэтический строй произведения и чистое звучание текста. Книга для меня должна являться сгустком радости. Я хотела бы, чтобы в героях была какая‑то невесомость, как бы чувствовался уход от всего грубого, материального. Такая вот мне нужна писательская доминанта. От своих катастроф тошно. Хочу хотя бы чужому счастью порадоваться. Я в восторге от фразы: юмор — улыбка разума, ирония — его усмешка. Хочу улыбаться! Хочу россыпи приятного тонкого юмора и мужчину, носителя такого юмора!

И в этом ее «воззвании» было столько искренне юного и одновременно безнадежно-печального!

— К юмору должны прилагаться мужские поступки. Юмор хорош как приправа к главному, основательному блюду, — усмехнулась Лена.

— У тебя в этом плане много единомышленников найдется. Читай тома анекдотов и умных мыслей великих предков. Их сейчас «пачками» издают, а книгоноши продают населению для поднятия настроения, — уколола Инну Жанна. И та разозлилась на себя за неконтролируемую, какую‑то наивную сиюминутную вспышку откровенности, но виду, конечно же, не подала.

— Узкий спектр интересов — это плохо. Но широкий диапазон и всеядность — не одно и то же, — заметила Аня. — Я иногда люблю почитать не гладкий, эксцентричный, даже клоунский текст.

— Кто бы мог подумать? — скривилась Инна. Лица ее не было видно, но по интонации его легко можно было представить.

— Продолжай Инна, топчи меня нещадно. Мне не нужны верноподданнические хвалы, мол, все прекрасно, верх совершенства. Твердо и холодно ставь меня на место, — попросила Лена с улыбкой.

— Спешишь от меня отделаться? Не надейся. Уж если я начну, то не скоро закончу. Так, дай подумать… Что, заскребло в сердчишке‑то?

«При этих словах прямодушная Анька завелась бы и сама подставилась бы под мой удар, а Ленка не станет беситься. Щадит меня. За что и обожаю. Она понимает, что дружба — высшая форма любви. Мне никогда не было за нее неловко. У нее высокие, недостижимые для меня нравственные критерии. Она благородная и не может себе позволять вести себя,