Реквием, стр. 81

– Не горячись. Легче смотри на прошлое. Вспомни, сколько хороших людей встретилось на твоем пути вчера, позавчера, год назад. Тем более что о многих, когда-то обижавших тебя, можно сказать: «Иных уж нет, а те – далече».

Помнишь Лару. Я хотела бы ее увидеть. Один мой верный друг о ней как-то хорошо сказал: «Вроде нет в ней ничего особенного, а оторваться не могу. Такова сила ее обаяния. Счастлив тот, кто будет рядом с ней». И от этих его слов пахнуло на меня таким давним, выстраданным счастьем! Лара была тайной любовью всей его жизни. Она не знала об этом. Слышала, что не повезло ей найти свое счастье. И так бывает. Я теперь часто мысленно обращаюсь к тем, с кем меня связывала давняя студенческая дружба. – Лена вздохнула и прикрыла веки. В уголках ее губ резко обозначились морщинки.

– И в наше время были всякие… – заметила Инна. – Артиста Анофриева вспомнила. Помнишь, мы вместе ходили на его концерт? В молодости раза два хорошо мелькнул на экране. С песнями из «Бременских музыкантов» серьезно засветился. Его коронный номер! Но не любила я его, хвастуна. Всё я да я…

– Народный уже.

– Недавно он в интервью по телеку хвалился, что женщину ударил. Таким тоном говорил, будто подвиг совершил. Я опешила. Лицо мое горело, словно он меня подлым хлыстом из-за угла стеганул. Чем гордится?! Я от пьяных мужчин не слыхала подобной мерзости. Долго не могла оправиться от гадливости. А самовлюбленный индюк продолжал откровенничать, изгаляться, утверждая: «А как же, иначе и не могло быть!..»

– Прекрати. Не могу больше такое слышать. Хочу чем-то отвлечься.

– Что ты меня уговариваешь? Я не хуже тебя знаю, что хороших людей больше, чем плохих, но дай мне сегодня поскулить, чтобы завтра чувствовать себя на высоте.

«Агрессивная, но такая вопиюще беззащитная», – с болью подумала о подруге Лена. Она хотела повторить свою мысль вслух, но поняла, что она прозвучит иначе, без искреннего душевного надрыва. Лена разозлилась на себя и промолчала.

Инна выдержала паузу, а потом в сердцах сказала:

– Я же никогда никому ничего плохого не делала! Достоинство свое пыталась защищать. Сколько раз хотелось мне вскричать: «Люди! Люблю я вас, чёртушки вы мои!» Но не могла.

– Боялась, что осмеют?

– Выходит, что так.

– Разрешаю поплакаться. Мне тоже часто доставалось ни за что ни про что, особенно когда работала в профкоме. Люди почему-то считали, что если я сама правильная, то и их должна стараться переделать. Но почему именно подлым путем? Я пыталась помогать, выручать, подсказывать, объяснять. По молодости наивно полагала, что люди поймут, что не стоит опаздывать, быть недобросовестными, безответственными. Вскоре убедилась в бесполезности этих методов. На лодырей и прогульщиков действовали только штрафы и пусть временное, но понижение в должности. Не переживай. Человек обретает истинную цену лишь в достойном окружении. Мы с тобой в людях искали настоящее, что приводило бы нас в храм их души. А жизнь прожить, никому не причиняя вреда и боли, нечасто удается.

– Ты свои недостатки нивелировала посредством хобби или стремилась перевести в разряд достоинств. Всегда была на людях легкой, удобной, приятной в общении. Не обременяла собой окружающих. Ты всю жизнь старалась обрести то, что нельзя потерять: победу над собой. Дед тебя так запрограммировал. Чего бы ты добилась без своего упорства и отчасти упрямства? Ты только на себя обращала всю свою строгость. Других щадила.

– А вот рабскую привычку в себе полностью так и не изжила. Первое, что приходит мне в голову после получения приказа или указания – подчиниться, а потом уж начинаю противиться, если в нем что-то не устраивает. Я не люблю в себе это. Всю жизнь воюю с собой.

– Это не трусость, в тебе осторожность говорит. Ты с детства созерцатель и бессребреник. А я боролась со своими и чужими мелкими пороками юмором, иронией и сатирой, что не способствовало «тесному общению с массами», – шутливо закончила Инна.

– Я так, к сожалению, не умела. Шутить я могла только в приподнятом настроении, в хорошей компании.

Инна вдруг что-то сонно нечленораздельно промычала и надолго замолчала. Уснула?

«Устала, бедная. О чем таком важном помимо болезни она хотела со мной поговорить?» – пыталась догадаться Лена. Эта мысль неотступно сверлила ей голову.

Внезапно она подумала: «Что в институте останется после меня: книги, рефераты, статьи, изобретения? Всё в копилку познаний. А это уже кое-что. И даже эти мощные стальные рельсы в лабораториях, которые мне изготовили на местном заводе, вместо примитивных трубчатых направляющих. Теперешние приборы износятся, устареют, вуз купит новые, более совершенные, а крепкие, надежные рельсы останутся стоять на столах, пока будет существовать факультет. И мои художественные книги что-то, да значат. Они для меня тоже как мои дети. Мир мудро и рационально устроен: тело человека исчезает, а энергия мыслей, слов и дел остается».

Похоже, Лена, убаюканная позитивными мыслями, тоже задремала.

10

Инна без связи с предыдущим забормотала, может быть, вслух продолжила свои тайные мысли:

– … Вадим уже не пробуждает во мне хороших воспоминаний, и сердцу больше не тесно в груди. Он выветрился из моей головы. А когда-то казалось, что весь свет мира отражается только от него. И верилось в милость небес. Вот ведь как бывает. Так почему же любая мысль о нем до сих пор причиняет мне боль? Эта боль разбитых надежд? Обид? Однажды взглядом выхватила в толпе его лицо. Показалось на миг. И голова пошла кругом, захлестнула волна ошеломляющей страсти, колени подломились. Растерянность перед увиденным была настолько велика. И будто вновь все на свете, кроме него, разом потеряло смысл. Потом еще долго искала, выбирала его взглядом из многих встречных, всё надеясь еще раз увидеть. А считала себя излечившейся. Вот ведь дуреха, втюрилась. Ненавижу! А безжалостный внутренний голос напоминал: сама виновата, сама.

– Не казни, не изводи себя прошлым.

– Давно сдалась, капитулировала. Моя трудность всегда заключалась в том, чтобы воспринятое чувствами скорее донести до разума, проникнуться им. А у тебя все наоборот, – усмехнулась Инна.

– Андрей всё