Реквием, стр. 72
«Сама себя взбадривает: «Я царь, я раб, я червь, я Бог!» Я – Человек! Люди часто не верят в себя и ждут чужого одобрения. И Инна с ее самомнением тоже ждет подтверждения. Тем более сейчас, когда, предъявляя себя, как бы подводит итог. Сначала подсчитает успехи и выигрыши, упьется собственными заслугами, потом возьмется за потери. Ничего удивительного. Детство – фундамент жизни, старость – период осмысления прожитого. Только нам с Инной до нее уже не дожить», – подумалось Лене. Но сказала она о другом:
– Тут важно было не обмануться, понять: тебя ценят или используют?
– Потому-то с началом перестройки, когда вся страна стояла на ушах, я к тебе примчалась. Главным критерием твоего отношения к людям во все времена была совесть.
– Не мёдом намазано было новое место, но ты прекрасно себя зарекомендовала. Достаточно быстро освоилась. Ты была отличным приобретением. Я в тебе не сомневалась. Не нянчилась с тобой, ты своим умом до всего доходила. Сама впрягалась в любые оглобли. И ведь не богатырского здоровья, а тащила, казалось бы, непосильный груз. Проделала гигантскую работу. Надежная, непреклонная. Вечный двигатель. Мы с тобой достойно прошли этот самый трудный в материальном плане отрезок нашего жизненного пути, – чуть изменив своему бесстрастному, сонному в ночи тону сказала Лена. – Осиротела без тебя моя лаборатория. Человек жив, пока его помнят. А тебя долго не забудут. Потомкам о тебе будут рассказывать.
– В смысле поколениям студентов?
– Да. Приятно, когда вспоминают с радостью или благодарностью. А ты – пчелка.
Инна вспыхнула от гордости и ответила тихо, опустив ресницы:
– Муравьишко. Ты меня растрогала.
– Ты же «ушиблена» работой. Ты же вольтова дуга, фейерверк! У тебя была природная гиперактивность и потрясающая, безмерно избыточная эмоциональность. Смелая, непредсказуемая. С твоим темпераментом можно было горы сворачивать. Ты удивительно живая и все время разная. За что и люблю.
«Хваля, наверное, немножко лукавит. А все равно приятно», – с улыбкой думает Инна.
– Ты не из тех, кто произносит хорошие слова только затем, чтобы подбодрить. Если говоришь, значит, это на самом деле было так. С тобой легко было работать. Тебя окружала аура талантливости. Ты не делегировала свои полномочия подчиненным, не устраивала на пустом месте бучи, всегда невероятно точно ставила задачи, принимала смелые, неожиданные решения. Я у тебя многое переняла, хотя до этого у Антона нахваталась всего, казалось бы, без меры.
– Время настало другое, и нам пришлось многому учиться заново.
«Знала бы ты, каким трудом давалась мне эта внешняя легкость», – незаметно усмехнулась Лена.
– Руководить не у всех начальников-мужчин получалось. Особенно меня не устраивали плохо знакомые с современными технологиями старики. Говорили много, но все больше не по делу. Я их речи словоблудием называла. Бывало, пока доберешься до сути их мысли, разгребая горы словоизвержений… так они уже и сами успевали понять то, что хотели донести до подчиненных, – рассмеялась Инна и добавила презрительно:
– Только матерок могли виртуозно изобразить, прикрывали им недостаток знаний. Я терпеть не могла их гендерного подхода к специалистам.
– Да, он существует. Но ведь на самом деле между нами есть биологические отличия. Даже в языке и в его звучании. Допустим, длиной волны и длиной голосовых связок. У женщин они короче, а голос выше. Низкий голос мужчин в древности пугал животных, а позже привлекал женщин, – пошутила Лена. – А не уважать начальство – провинциальная гордыня. У всех нас есть свои узкие и слабые места, – самокритично заметила Лена. – И все же трудоголиком сделала тебя не генетическая предрасположенность к героическому труду, не социалистическое воспитание, а унижающая тебя неустроенность женской судьбы. Для нас пятница плавно перетекала в понедельник. Работа притупляла эмоции. По себе знаю.
И невольно подумала: «Незамужние и бездетные – самые трудолюбивые и надежные работники».
– А раньше ты скромно хвалила. Авторитет боялась потерять?
– Хотелось гордиться, говорить добрые слова, но не рисковала. Русского человека нельзя захваливать. Сразу расслабится, не выполнит, подведет, подставит под удар, и, считай, дело пропало. Но к тебе у меня не было претензий, других боялась разбаловать.
– Суду все ясно, – тряхнула головой Инна. – Я понимала: если с меня много требуют, значит, во мне заинтересованы, на меня надеются и в будущем ставку именно на меня станут делать. Я на этом категорически настаиваю. Так у Антона в НИИ было и у тебя.
– Я бы тебя работать к себе не пригласила, если бы тебе не были дороги интересы своего прежнего НИИ. Но это верно при порядочном руководстве. Сейчас ситуация часто иная, нечестно людей использовать стараются. Разве в такой обстановке можно говорить о степени доверия и уважения к человеку? – Лена раздраженно махнула рукой.
– Я тебе так скажу: «Мою бульдозерную, бронебойную, пробивную способность руководство всегда использовало на полную катушку. Это-то и хорошо. Редко кому удавалось выдержать натиск моего темперамента. Моим лозунгом было: «Кто не рискует, тому и вода поперек горла станет». Важно понять, что вкалывала я не по принуждению, не за деньги всю себя с потрохами отдавала работе, а по душевной необходимости. Сама напрашивалась. С открытым забралом шла в «бой». Считала, что лучше сгореть, как падающая звезда, чем тлеть, как корявый, трухлявый вековой пень. Помнишь, что говорил Джеймс Кук? «Хоть раз сделайте то, что вам кажется не по плечу». Это еще один мой лозунг.
– Тщеславие – положительное качество, если его результат обращен не на себя.
– Непреложный факт. Я хотела, чтобы наш отдел был самый лучший. Смирялась только тогда, когда рядом оказывались ты или Антон. Прознав про мой пробивной характер, меня сватали в другие институты, но я не шла.
– Как это ни парадоксально, непоколебимая индивидуалистка