Колокольня 2002, стр. 28
Но память, ты одна по крохам
Готова все перетряхнуть.
Я знаю: фразам-скоморохам
Уже проделываешь путь.
И вслед готова хоть по шпалам,
Не озираясь на флажки.
Но слишком вялы, слишком малы
Ее наивные шажки.
И стыкам в такт мигая пьяно,
Фонарь – полуночный синяк,
Под рев фальшивого баяна
Вдруг плюнет светом в товарняк.
И дым ушедшего, клубами
В зрачки пролившись, невесом,
«Прощай» с «прощай» ударит лбами
И зло швырнет под колесо.
Мы с тобой увидимся не скоро
Мы с тобой увидимся не скоро.
Может так случится – никогда.
Дни твои бегут, дай бог им, в гору,
А мои – под гору, вот беда.
Прожит день – он крестиком на стенке.
Час еще – прогулка во дворе.
Я живу, где все вокруг – оттенки.
Ты – в большом цветном календаре.
Все мое богатство – папиросы.
Все мое имущество – тетрадь.
И допросы, долгие допросы.
Я б соврал, да нечего соврать.
И так жаль, что мне уже не 20.
Если б так – от счастья бы завыл.
Я умел, ты помнишь, улыбаться,
А теперь, вот, начисто забыл.
От того и маюсь, видно, лишку,
То ругаясь грубо, то грозя.
Я одной тебе скажу, малышка:
Я б поплакал, да ведь тут нельзя.
Где ты, поезд, пролетевший мимо –
По холодным рельсам не догнать?
Я не называл тебя любимой,
А теперь, вот, начал называть.
И когда за полночь мне не спится,
И мечтаю, ручку теребя,
Сотни строк, как бешеные спицы,
Водят хоровод вокруг тебя.
На душе свербит сверчок запечный –
Зря бедняга силится заснуть.
И к тебе отсюда только Млечный,
Самый долгий и неясный путь.
Когда от ветра станут тусклыми...
Когда от ветра станут тусклыми
Прически кленов и рябин,
Моргает день глазами грустными
В немом предчувствии седин.
Таранит слух природы жалоба,
И дрожь отчаявшись унять,
У неба просит только малого:
На иней золото сменять.
Листва заблудшая слоняется
И превращается в дымы,
Что в три погибели склоняются
Перед могуществом зимы.
Затишья хрупкие, непрочные,
Ждут ливень, майскую грозу.
Но давят трубы водосточные
Скупую мелкую слезу.
В глазах под бойкими ресницами
Ещё июльское тепло.
Но миг – и эти искры птицами
На юг далекий повлекло.
Но миг – и все вокруг изменится,
Как на пол рухнувший хрусталь –
Улыбка-блик, событий пленница,
Сверкнув, расколется в печаль.
И дни вчерашние колосьями
Пойдут рассудку в жернова.
И лето, вдруг проснувшись осенью,
Сгорит до углей, как дрова.
День Рождения (31 октября 1984 года)
Сегодня день в календаре настенном
Отмечу я не крестиком — кружком.
И мы его отпразднуем отменно
С единственным сокамерным дружком.
Петруха — мой товарищ по жилищу,
Сегодня гость и друг в одном лице.
— Санек, вставай! Вставай, Санек, дружище,
И, как всегда, добавит мат в конце.
Нас двое в этой маленькой клетушке.
Купаясь в колком дыме сигарет,
Мы шутим: эй, тюремные кукушки,
Кукуйте, сколько нам отмерят лет!..
Все впереди неясно, шатко, зыбко.
— Давай, Петро, вари тюремный чай! —
И мы, лицо состроивши в улыбку,
Глотаем, дуя, горькую печаль.
Потом начнем болтать про развлеченья
И, укатив за тридевять дорог,
Пачушку стограммовую печенья
Прикончим, как рождественский пирог.
Потом откроют дверь, меня окликнут,
Петруха сунет пачку папирос,
И целый пост к замкам дверным приникнет
И угадает: снова на допрос.
Потом вернусь. Курнем. Опять заварим.
Былое вспомнить снова захотим.
Махнем к нему в его родные Гари
И снова по Восточной полетим,
Заглянем в гости к преданному другу,
Любимых вспомним, каторжно вздохнем...
И стрелки, завершая бег по кругу,
Замрут на стенке тридцать первым днем.
Да здравствуют кости, застрявшие в горле...
Да здравствуют кости, застрявшие в горле!
Глотай – не глотай их – они так упорны.
Вы их проглядели, вы их прозевали.
Себя и вините – вы плохо жевали.
Все люди, которые выйдут к победе,
Да будут как кости на этом обеде.
Милосердная сестра
Милосердная сестра,
Излечи нас, иже спятим.
Словом Веры и Добра
Поднеси нам крест с распятьем.
Дай нам Слово. Слово – бог.
У казенной койки нашей
Не заглушит стук сапог
Тихой поступи монашьей.
Да отвадит боль от ран
Жест послушницы всесильной,
Чья душа – уже есть Храм,
Лучший Храм на всей России.
И раскаянья искра,
Может, вспыхнет в нас, как пламя.
Милосердная сестра,
Дай нам Веру. Веруй с нами.
Пароходишко колёсный
Пароходишко колесный –
Сто заплат на оба борта –
Катеров папаша крестный
В семь часов уйдет из порта.
И, как боцман дым табачный,
Монотонно и привычно,
Станет воду чавкать смачно
И гудком прощаться зычно.
А портовые зеваки
Посчитают: киносъемка.
И потянут слухи-враки,
И развяжут рты-котомки.
Посмеется хором пристань,
Потолпится и позлится:
Мол, катаются артисты,
А вот нам не прокатиться!
А еще на шлейф из сажи
Берег вылупит бинокли,
И малец в панаме скажет,
На кулак мотая сопли:
- «Когда вырасту я взрослый,
Я в такой не сяду даже –
Пароходишко колесный –
Мало хода, много сажи!»
Даст затрещину мамаша
Малолетке кипешному
И ресницами помашет
Пароходику смешному.
А малец, с обиды плача,
Впредь усвоит быстро-просто,
Как решаются задачи
В интересах пароходства.
Только я в молчаньи стисну
Ржавый поручень причальный –
Я один на всю на пристань
Знаю: рейс его – прощальный.
Не к актерам и актрисам
Тащит латаное днище –
Он отплавал, он приписан
К корабельному кладбищу.
А еще сквозь мысли-блудни
Память выстрелит дуплетом:
Вот на этом самом судне
Мне хотелось вокруг света.
Никакой был шторм не грозен,
Но пробило время склянки,
И мечту мою увозят
Вдаль на вечную стоянку.
Ну вот и всё...
Ну вот и всё. Хандрой отмаялась листва.
Ее метла пинками мечет в кучи.
Но, глянь, один листочек злополучный
Еще не брошен ветру в жернова.
Не постарел еще? А может, страшно – вниз?
И оттого трясет, как в лихорадке?
В кору вогнав по щиколотку пятки,
В последний раз – его эквилибрис.
Попридержись, циркач осенний, не сорвись,
Дождись, когда арена станет белой.
Я, как и ты, мечусь осатанелый
И без конца заглядываю в высь.
Когда же снег? Когда пожухлые цвета
Накроет залп снегов, и с них – довольно?
Тогда, пожалуй, можно добровольно
Слететь замерзшей бабочкой с куста.
Чтоб кувырком, как шут, барахтаясь-крутясь,
В её окно ударить и с досадой
Вдруг заорать: неужто вы не рады,
Что выпал снег, что я не втоптан в грязь!
Что я лечу, что я покуда не упал,
Ведь завтра мне до окон не подняться –
Седая хмарь меня запишет в святцы,
Освищет ветер мой осенний бал.
И понесет меня с карниза на карниз,
И будет бить о каменные стены,
Крича мне: ты – простой, обыкновенный,
Бессовестно прорезавшийся лист!
Ложись же в снег, циркач бульварный, дворовой,
Не доводи старуху до падучей! –
Листва давно послушно сбилась в кучи,
Попряталась, укрылась с головой.
Довольно с них. Пускай судачит воронье.
Давай, листок, в стекло к ней постучимся.
Минуту, две… Простимся и умчимся,
Разбросанные, каждый за свое.
А после нас замрут ледяшками слова,
Что нынче – снег. Что вовсе нам не грустно.
Решим на том, что в этом доме – пусто.
Все сожжено до углей, как дрова.
Ну вот и всё. Хандрой отмаялась листва.
Верстачная лирика
С утра вскочу, скривлюсь в зевке
И – марш бегом в столярную!
Успеть сточить на верстаке
Одну строку коварную.
Никак не взять её пером –
Вечор пришлось помучаться.
Но нынче – дудки! – топором
Хвачу, авось – получится.
А там – в тисы и под резец
По-новому заточенный,
Поскольку – длинный образец,
А нужен – укороченный.
Один резец, потом другой –
Какая стружка пышная!
Гвоздей в нее, загнуть дугой.
Ну, как? Есть что-то лишнее?
Давай стамеску, долото –
Долбить её, сучкастую.
Зачем – перо? Перо – не то!
Оно лишь мажет пастою.
А тут, гляди: запил, овал,
Резьба, заточка с фаскою…
«Гаврила хлебы продавал…» –
Пойду жене похвастаю.
Принес, а баба мне в ответ,
Проклятая изменница:
- И так топить поленьев нет,
Неси, дурак, в