Низвержение Жар-птицы, стр. 67
послышался отчетливый стук капель о ступени крыльца: дождь, возобновившийся еще до
появления Марфы, теперь разошелся. Вода быстро стала просачиваться сквозь навес, переставший быть защитой для солдат, которые только что заступили на смену.
Исподлобья глянув на Василия и ссутулившись, они минут через пять затеяли между
собою ворчливое препирательство по одному им известному поводу, пока один из них не
произнес:
– Господи помилуй!
Слова эти были вызваны звуком, донесшимся из-за близлежащих холмов.
Жалостливый и в то же время исполненный злобы, он не походил ни на звериный вой, ни
на крик человека, и одной своей неестественностью наводил ужас, подобный тому, какой
испытывают люди, уставившись на двухголового новорожденного уродца.
Звук раздался вновь; другой солдат успел приставить заскорузлую ладонь ребром к
уху.
– Пес, похоже, сбесился, – изрек он.
– А ты нешто слыхивал его?
– До того не доводилось, а знающие люди сказывали, что и как.
– Сюда б не забежал!
– Забежит – убьем: ему же легче, – равнодушно откликнулся товарищ. – Человек-то
хуже всякого пса бывает. Ты бердыш блюди: не ровен час, измокнет да ржа пойдет – от
сотника по морде получишь.
Меж тем ребенок снова заплакал – теперь громче и надсадней, чем раньше.
Царевич не мог найти причину, а тем более – средство, чтобы эти крики прекратились.
Тут сказывался недостаток опыта: Василию не приходилось нянчить ни младших братьев
или сестер (разница в возрасте с Петром была слишком незначительной), ни собственного
сына, к которому Марфа фактически не подпускала. Царевич уже собирался потребовать, чтобы привели какую-нибудь крестьянку в помощь, но вспомнил, что не далее как сегодня
две женщины уже пробовали отнять у него младенца. Терпение Василия иссякало; вдруг
он с ужасом подумал, что в тот роковой вечер так же был раздражен из-за ребенка, находившегося в его руках. Тогда этим кто-то воспользовался; бесспорно, воспользуются
и сейчас, если он, государев наследник, не предпримет подобающих ему мер. Заключив
ранее, что не нужно заручаться подмогой местных крестьян, которые могут причинить
вред ему и ребенку, Василий безотчетно перешел к мысли, что они уже готовы и даже
пытаются это сделать. Дрожа, Василий поднял взор на окно, исчерченное водяными
струями, за которым таилась опасность; тотчас же ему показалось, что он стискивает
ребенка как-то слишком сильно. Царевич выронил его и бросился на улицу, будто кот, на
которого плеснули кипятком; граница между злостью и желанием убивать, и дотоле
размытая, теперь окончательно стерлась в его душе.
Солдаты, переполошенные воплем царевича, окружили его; они мало что поняли из
его невнятных слов, кроме распоряжения, которое надлежало исполнить. Через две
минуты охрана выволокла поселян из домов и, сбив их в кучу, поставила напротив
Василия. Крестьяне не смели ни сопротивляться, ни спрашивать, зачем их подняли столь
внезапно и в такой поздний час. Они лишь старались плотней прижаться друг к другу –
как от страха, так и потому, что дождь промачивал насквозь исподнюю одежду, и какая-то
девочка с громким плачем обхватила колени матери.
– Об отметательстве прознайте, служилые!.. – голос Василия звучал надтреснуто, но уже обрел четкость, необходимую для того, чтобы все поняли, что он хочет сказать. –
В змеиной яме преклонили головы... Нынче я едва вдругорядь не лишил живота свое дитя
из-за насланной порчи. Сохранить же его иначе не можно, кроме как давши острастку.
Рубите их!..
– Царевич, то люди безвинные, – тихо, но твердо вымолвил сотник.
– Еще не внимаете? – произнес Василий, делая распальцовку.
Один из солдат сорвался с места и ринулся в сторону крестьян, но сразу же упал
ничком – без крика, точно у него на ходу остановилось сердце.
– Что... ты сделал? – выдавил Василий.
Сотник обтер саблю и, чуть выждав, ответил:
– Что надлежало... Такие, как он, вырезали целую деревню ради парнишки из иного
царства. И кровь тех смердов тоже на твоей шее, царевич! (Василий, как ни был взвинчен, машинально потянулся к затылку, точно там действительно выступило что-то липкое, не
смываемое и дождем). Для повтора не шелохнемся, а ребятенка, мать которого ты убил, отдадим добрым людям на воспитание. Кудель спряжена – более не намотаешь...
Луна выглянула в разрыве между тучами и осветила лицо сотника, на котором
читалась непреклонная решимость. Царевич стоял по щиколотку в грязи и воде, и рябь
искажала его отражение, так, что чудилось, будто его отбрасывал и не человек вовсе. С
губ Василия сорвалось:
– Ах ты!.. Я тебя приневолю слушаться!
Он выбросил вперед руки; четыре выставленных пальца были направлены на
сотника и крестьян, находящихся позади него и уготованных в жертву. Сотник недобро
усмехнулся, затем вдруг отступил немного и сделал резкий взмах. Царевич заорал; из его
тела хлынули две широкие черные струи. Тотчас, как по знаку, четверо солдат с
обнаженными кинжалами отделились от общей группы; они окружили Василия, а когда
через секунду расступились, царевич неподвижно лежал в той луже, куда ранее упали
отсеченные кисти его рук, навсегда застывшие в бесполезных распальцовках.
Жители деревни наблюдали за разворачивающимся перед ними действом, оцепенев
и пока не