Низвержение Жар-птицы, стр. 61

передних к задним рядам, как при эстафете, и шелест пролетел по стройным шеренгам

солдат. Тотчас же, во исполнение слов начальника, они были сломаны, и служилые

рассеялись небольшими группами по окрестностям.

– Дырявый невод закинули разбойнику для потехи! – раздраженно произнес

Василий, подразумевая относительную малочисленность задействованных в операции

военных. Немногие оставшиеся с ним люди поняли, что царевич имел в виду, и кто-то

возразил:

– Налим сроку нам не выделил, чтобы из иных градов и весей стянуть

подкрепления, ибо он не нашу – свою выгоду блюдет! Гонцы-то с грамотами к воеводам, знамо, на конях ездят, а конь – не птаха, ему царство не облететь зараз!

– А столицу тоже не кинуть без должного охранения; Никита Гаврилыч никого

подле себя не удержал сверх потребного числа, – добавил Стешин, который также

находился рядом.

– Да пусть ее хоть по бревнам раздуванят, – буркнул Василий – просто чтобы унять

волнение, чего не мог сделать, до ломоты сдавливая узду в пальцах. Казалось, тревога

хозяина передалась и жеребцу, начинавшему вздрагивать и рыть землю копытом. Дождь, накрапывавший уже с полчаса, усилился и стал неприятен; спутники царевича плотно

завернулись в наброшенные на плечи плащи и поглубже надвинули шапки. Однако сам

Василий даже не застегнул кафтан, распахнутый ранее, когда духота еще держалась; уперев каблуки в стремена и почти выпрямившись, он нетерпеливо смотрел вперед, ожидая сигнала, что мероприятие завершилось успехом. Его все не было; рубаха царевича

посерела и прилипла к груди, измокнув от пота и дождя, поскольку ветер, дувший прямо в

лицо, не менялся. Стешину, внимательно наблюдавшему за Василием, почудилось, что

царевич раскаивается в излишнем доверии Телепневу, который отговорил его

отправляться одному на встречу с Федькой, и теперь не полагается даже на солдат, опасаясь, будто те откажут ему в повиновении и исчезнут, прихватив с собою Максима.

Похоже, подобная мысль и впрямь овладела умом царевича, так же, как неизбежная

усталость – его телом: в какой-то момент мышцы Василия обмякли, он склонился к

лошадиному хребту, и мерещилось, что из его горла уже готов вырваться стон, словно от

физической боли. Однако вместо этого раздалось:

– Условия рушишь, порченая кишка?

Тотчас в темя царевича ударился камушек, брошенный несильно, но метко.

Василий, вздрогнув, как от укуса шершня, повернул голову в сторону этого веселого и

наглого голоса, которого прежде никогда не слыхал. В метрах ста от себя он увидел

плотно сложенного человека, губы которого расплылись в улыбке, точно у шахматиста, держащего в руках все нити игры, просчитанные на пятьдесят ходов вперед, и уже

предвкушающего победу. Царевич мгновенно узнал Налима, потому что прежде видел его

в тюремной камере, куда заглянул, движимый любопытством. Василий замер, как

зачарованный глядя на Федьку, который продолжил, не спадая с тона:

– Не чаял, что муха сама на хлопушку сядет? Столько холуев сюда натащил – в

десять кабаков не упихаешь! Захотелось со мной поговорить, прежде сапог на мою выю

поставив, замаранный наземом? Впрочем – знобко тут, – атаман повел плечами – то ли

притворяясь, то ли впрямь от непогодья. – В ином месте довершим рядную...

Люди, окружавшие царевича, также не шевелились: готовые броситься на Налима, они сдерживали себя и не решались оставить Василия в одиночестве из опасения, что

неведомый расчет Федьки строился именно на этом. Атаман отступил немного назад, к

приготовленной для скачки лошади, и запрыгнул на нее одним движением, так, что

животное непроизвольно подалось в сторону. Василий не приметил масти: он вообще

ничего не видел, кроме маленькой фигурки на конском крупе, не закрывавшей и

вполовину широкой спины разбойника; на ее голову и плечи была, как и у Налима, наброшена мешковина для защиты от дождя.

– Все сюда! – что есть мочи крикнул Василий. Сотник обернулся:

– Обожди, царевич! Федька на то и надеется, чтобы выгадать время: пока наши

люди стекутся, он уж далече будет.

– И, верно, сейчас ворует не в одиночку: до него наперед довели, что ты остался

здесь.

– Ах, черт! – Хлестнув до крови коня, Василий устремился вслед атаману; свита

еле поспевала за ним. Так же, бывало, царевич несся по улицам стольного города, на страх

и проклятия зазевавшимся прохожим; теперь бояться и сквернословить приходилось ему

самому. С обеих сторон раздавались крики всполошенных