Низвержение Жар-птицы, стр. 51

– Награда у царей двух родов бывает: шапка серебра или рожон промеж ребер! О

какой шла речь?

– Не знаю...

– И много охотников вызвалось за комаром с топором побегать?

– Иные и вовсе не поверили Василию, что он словечко перед солдатским головой

за нас замолвит, дабы к нетчикам не причислили. А у других нуждишка приперла: кому

брата от правежа избавить, кому дьяку на посул. Для успеха таланы у всей родни

занимали и имущество под них закладывали, покуда боярин Телепнев их у столичных

людей поголовно не отобрал в страхе перед новым бунтом.

– Чай, и ты запасся в дорогу? О, правда! – Осклабившись, Федька отнял руку с

распальцовкой, затем нарочито громко зевнул и произнес: – Притомился я с тобой, Митроха, посему о последнем вопрошаю...

Солдат напрягся.

– Вот все, что ты мне сейчас сказал, на угольках повторишь али нет?

Атаман по-прежнему низко склонялся над пленником, поэтому единственный

разглядел выражение, которое приобрело лицо Митрохи в ту минуту, и добавил – очень

ласково:

– Знаю: ради болезной матери милости у меня хочешь просить! Так я уже ею не

оставляю! Коли не сдюжишь теперь – вскоре встретитесь у Господа! А излечи ты

родительницу – все равно она раньше тебя свет покинет. А без матери жить ой как худо –

по себе ведаю!

Пытать одному было не слишком удобно в чисто физическом плане, и атаман

повернулся к присутствующим. Большинство пребывало в замешательстве: одно дело –

прикончить двух никчемных бродяг, какими представлялись Максим и Федька, и совсем

иное – замучить государева человека, посланного Василием, что означало объявить войну

наследнику престола. Тем не менее, один человек из тех, что прежде терлись возле

Федьки, потащил Митроху за ноги в сторону, несколько других побежали за хворостом и

огнивом. На все потребовалось не более четверти часа, в течение которой самые робкие

крестьяне затыкали уши; потом Федька вновь предстал перед ватагой. Глаза у него

покраснели от дыма, как у держателя рыбокоптильни, и в них сквозило веселье:

«Мои теперь таланы! А выгорит дело – и поболее заполучу!»

Одержимый, видимо, какой-то новой идеей, Налим отодрал от двух берез по

здоровому лоскуту и принялся нацарапывать что-то острием ножа, а, закончив работу, был так доволен собой, что прищелкнул языком. Затем он обратился к толпе:

– Кто в грамоте горазд?

– Нету таковых! – сразу последовал ответ, обрадовавший атамана, который не

хотел, чтобы кто-либо сделал постороннюю приписку.

– А верхом ездить?

Некоторые откликнулись; Федька ткнул пальцем в сторону человека, выглядевшего

достаточно верным и вместе с тем недалеким. Вручив ему оба куска коры, атаман изрек:

– Возьми Митрохину кобылу – она резвей наших – и, не мешкая, скачи до столицы!

Письма эти отдашь караульщикам и скажешь: одно – для Василия-царевича, другое – для

Петра. А ответа не жди и прю не затевай – незамедлительно ворочайся!

Смерд, которому атаман передал послания, чуть промедлил, после чего издал

резкий, грубый смешок, и Федька вполне удовлетворился настроением своего гонца.

Максим видел и слышал далеко не все, что происходило, и уж тем более не мог до конца

разобраться в недавних событиях. Он только чувствовал, как настроение его портится, причем по-особому, будто он был ответствен за творимую мерзость. Что Василий

испытывал к нему какое-то чувство благодарности, Максим не верил совершенно; чтобы

не терзать себя назойливыми мыслями, он забился вечером в палатку гораздо раньше, чем

большинство его попутчиков.

Проснувшись – нелегко было понять, ближе к полуночи или к рассвету, – Максим

услышал сиплый храп Лаврентия. Так, во всяком случае, мальчик подумал вначале, но

что-то неестественное, сквозившее в этих звуках, заставило его приподняться. Чуть

поодаль, при свете лучины, двое склонились над Матренкой, и трудно было рассмотреть, что они делали с ней. Заметив движение Максима, один из людей ринулся к нему; мальчик не успел крикнуть: его рот зажала шершавая ладонь, а перед лицом блеснул нож, с которого через расстегнутую рубаху на грудь капнуло что-то липкое. Тотчас рядом

послышался приглушенный голос Федьки:

– Э, мне малец живой нужен! Ты еще не знаешь, что за птаха свила в нем

гнездышко!

Поднялась возня; вскоре появился кляп, сделанный из каких-то тканевых обрезков; чтобы воспользоваться им, руку отняли от лица Максима, одновременно сдавив мальчику

горло. Бросив взгляд на два недвижных тела (Лаврентий уже перестал и хрипеть, и

шевелиться) и переведя