Низвержение Жар-птицы, стр. 49

причудливыми красками, и мальчик даже не сразу понял, что это потому, что в его глазах

стоят слезы. В следующую секунду они перелились через край и потекли по щекам; все

тело Максима сотрясли рыдания, и он уткнулся в пропахшее терпким потом плечо

Федьки.

– А гутарил, клады брать не умеешь! – проговорил атаман; он сообразил, что это –

не слезы горя, и волосы на макушке Максима почти касались его губ. – Видно, Господь и

взаправду чмокнул тебя в темечко. Прямо как я сейчас! Довершим же дело, какое начали!

Максим повернулся лицом к лесной деревушке и, сделав распальцовку, звонко

выкрикнул то желание, которое загадывал несколько ранее. Налим тотчас повторил и

жест, и возглас мальчика.

Четыре талана моментально исчезли.

Глава 16.

Круг замыкается

Возможно, Максим потратился бы и не столь сильно, подойдя он поближе к дому

Лаврентия, но не такова была ситуация, чтобы скаредничать. Назад Максим возвращался

быстро, почти бегом, и плечом к плечу с ним шагал Федька. Крестьяне следовали позади; потрясенные увиденным и признавшие за пленниками неведомое и страшное могущество, они формально продолжали исполнять обязанности наблюдателей, но теперь напоминали

уже не грозных стражей, а скорее подобострастную свиту. Шумная толпа, встретившая

экспедицию, расступилась перед ней, как перед важными персонами, и быстро

выяснилось, что нарыв раскрылся за несколько минут до того, и столько же времени

отнял обратный путь. О том же проведал и Лаврентий; Федька лишь переступил порог его

избы и тут же исчез, будто не интересуясь, исполнит ли ее хозяин данное несколько часов

назад обещание. Впрочем, сомневаться в этом не приходилось, хотя Максим, который

задержался в доме у постели спасенной им девочки, не дождался ни комплиментов, ни

объятий: при угрюмом характере Лаврентий не был склонен к сентиментальным жестам.

Кроме того, неоднократно помогая односельчанам, он практически не оказывался в

ситуации, когда от кого-то приходится принимать значительную услугу, и не знал, как

теперь приличествует вести себя. Но взгляд Лаврентия из-под густых с проседью бровей

красноречиво свидетельствовал, что отныне Максима никто и пальцем не посмеет

тронуть, пока мальчик находится подле него. Поэтому Максим не торопился покидать

избушку: он хотел насладиться ощущением собственной безопасности, чего был лишен

уже много дней, да и просто надо было отдохнуть.

Тем временем гомон за окнами, через который все чаще прорывался чей-то

незнакомый Лаврентию и грубый голос, не стихал. Наконец он озадачил Лаврентия, как

бы ни был тот счастлив из-за выздоровления дочери. Особенно смущало то, что этот

назойливый шум терял сходство с обыкновенными пересудами: теперь в нем сквозило и

какое-то требование, подобное тому, которое сам Лаврентий когда-то безуспешно

выдвигал от лица всех односельчан их крутому нравом вотчиннику. Тяжело ступая, Лаврентий вышел на крыльцо; возгласы постепенно смолкли, но и из их обрывков он

понял все, что было необходимо, особенно после того, как из задних рядов раздался крик:

– В загаженных портах на вороньи пугала пойдем!

Тотчас с разных сторон послышалось:

– Глотку заткни, холуйская харя! Помним, как ты в дворню напрашивался!

Лаврентий медленно обвел глазами людское скопище и проговорил:

– Лес оставить хотите?

Вперед шагнул Федька Налим, невесть откуда выпрыгнувший. Он, как специально, остановился на таком расстоянии от Лаврентия, чтобы удобней было заехать кулаком в

случае надобности, и сжал пальцы на правой руке, будто и впрямь собираясь исполнить

такое намерение; левой же подбоченился и сказал:

– Не серчай на своих земляков, Лаврюшка, что языками ослабели и меня к тебе

ходатаем выкрикнули: с лешими, коих я сегодня прижал к ногтю, да с медведями, что у

вас на прошлой неделе ребятенка погрызли, много не набалабонишь! Только по твоей

сметливости надобность в моей службе отпала!

Лаврентий оглядел Федьку и глухо произнес:

– Это ты, набегная дрожжа, бродильню тут устроил?

– Баба не захочет – мужик не вскочит: чай, слыхал то? Иные божьи твари, вроде

опарышей, в гнилье обретаются, куда ты свел людей с боярской пашни, а иным охота и

повыше воспарить! Ныне Господь судил поновить места у государева трона, как тридцать

лет назад с лихвою, и все им приготовлено, а срок выделен не щедрый!.. Поначалу вы в

числе полтысячи здесь приудобились, а сегодня сотенки две остались не скошенными.

Прочие – там!.. – Атаман резко распрямил указательный палец в сторону желтой, усыпанной хвоей земли. («Когда вынюхал?» – пронеслось в голове Лаврентия). – Я, хоть в

купцах не хаживал и цифирью не умудрен, и то скажу: через год все тут перемрете, волчарам на радость... Того ждать будете? Так что, – тут Налим слегка нагнул свою

толстую шею, обозначая поклон, – повели уж торбы торочить да колеса ладить!

Наглая речь Федьки меньше рассердила Лаврентия, чем допустимо было

предполагать: он чувствовал к атаману благодарность за избавление дочери от хворобы, а

вдобавок давно ожидал подобного поворота событий; оставалось только рассчитывать, что он произойдет как можно позднее. Настроение односельчан было прекрасно ведомо

Лаврентию; гребец по жизни, Федька не встретил здесь значительного течения, а