Самый большой дурак под солнцем. 4646 километров пешком домой, стр. 93

Около меня останавливается грузовой мотоцикл. Водитель одет в спортивные штаны и армейскую куртку, его волосы коротко подстрижены, и весь его вид напоминает футбольного хулигана. Ухмыляясь, он кричит мне что-то по-уйгурски.

Я иду дальше.

Его мотоцикл дымит и тарахтит около меня, он кричит. Я поворачиваюсь к нему и пытаюсь скорчить особенно противную рожу, чтобы он наконец отстал, но он беспечно ухмыляется и продолжает говорить что-то, забрасывая меня непонятными словами на своем языке.

Я злюсь. На кабутце, на него, на все сразу.

Он проезжает мимо меня на несколько дюжин шагов вперед, оставляет мотоцикл и идет пешком мне навстречу. В руке он держит блокнот и карандаш. Он машет мне ими. Секунду я размышляю, не удовлетворить ли его просьбу, написав в блокноте какую-нибудь гадость. Например: «Хватит действовать мне на нервы, ты, старый болван». Но вместо этого я останавливаюсь, выпрямляюсь, смотрю на него уничтожающим взглядом и издаю звук. Получается урчание или рычание.

Он замолкает, с выражением изумления на лице делает шаг назад и опускает руку с блокнотом. Победа!

Я иду дальше, кабутце восьмерит, по телу разливается адреналин.

Через полчаса я сижу на обочине, мои руки испачканы машинным маслом. Содержимое кабутце разложено на земле, я должен был ее разобрать, чтобы попробовать починить. Один из подшипников развалился, я вожусь с инструментами, стараясь при этом быть по возможности незаметным, потому что я нахожусь в деревне и не хочу, чтобы меня окружали зеваки. Через полминуты рядом со мной появляются двое мужчин и комментируют мои действия на китайском. Я слышу знакомый звук: тарахтение грузового мотоцикла. Я поднимаю глаза и опять вижу перед собой уйгура с блокнотом и карандашом в руке.

– Это немец, – сообщают ему двое зевак, – он чинит свою ручную тележку.

Уйгур отвечает на ломаном китайском:

– Я знаю. Мы уже успели с ним побеседовать.

Я опускаю руки и смотрю ему в лицо. Он улыбается. Во взгляде нет ни следа иронии. Я вытираю пот со лба.

– Тебе нужна помощь? – спрашивает он.

Я говорю:

– Нет, спасибо, – и улыбаюсь ему в ответ, – достанешь свой блокнот еще раз? Я в прошлый раз забыл написать посвящение для тебя.

Мне вдруг пришло в голову, что я могу туда написать.

Моцарт

Сначала я не понимаю, что случилось. Я иду мимо холмов, мимо маленьких деревушек, через сгущающиеся сумерки. В домах зажигаются огни, дорогу перебегает женщина с платком на голове и протягивает мне пакетик изюма. Кабутце катится почти ровно, и я еще не очень устал.

Но что-то изменилось.

Может быть, цвет неба тому виной? Или свет, струящийся из окошка? Или запах, который я сначала едва улавливаю? Он усиливается. Я иду и оглядываюсь, и пока я думаю, откуда он долетает, он наполняет меня изнутри. Он напоминает мне то время, когда я был еще маленьким, таким маленьким, что после долгой поездки на машине меня несли в дом на руках с закрытыми глазами, вверх по скрипучей лестнице, мимо шепчущих родственников. Мне не нужно было ничего видеть, чтобы узнать бабушкин дом. В нем стоял запах, который ни с чем нельзя было спутать. Это был запах дерева, ткани и книг.

Когда я лежал в постели и осторожно приоткрывал веки, со стены на меня смотрела картина, на ней была нарисована коза, которую я одновременно боялся и любил.

Сейчас здесь пахнет так же, как тогда, много лет назад. Я иду по деревне, чувствуя, как у меня тяжелеет на сердце, мои шаги замедляются, и я думаю о маме и о картине с козой. Это был Шагал, и картина называлась «Я и деревня».

За очередным отрезком пустыни расположена угольная шахта Сандаолин. На пути к ней стоит железнодорожный переезд. Я слышу долгий свисток и вижу паровоз, везущий за собой много контейнеров. Улица становится черной. На горизонте возвышаются темные фабричные трубы, они напоминают мне области угледобычи в горах Шаньси, где люди носят защитные маски, а реки похожи на зубную пасту.

Я иду по черной улице. Воздух пахнет угольной пылью. А потом перед моим взором предстает она, позолоченная лучами вечернего солнца.

Шахта. Она не похожа ни на тоннель, ни на яму. Она не прячется в горах, как ее сестры в Шаньси. Она открыта. Я смотрю на дымящееся черное ущелье, тянущееся до горизонта. В него ведут дороги и рельсы, я вижу, как по нему ездят тяжело нагруженные грузовики, напоминающие личинок в глубокой ране.

Сандаолин не просто шахта, это маленький город с несколькими десятками тысяч жителей. Я захожу в гостиницу, которая имеет милое и неожиданное название «Гостиница». Здесь очень чисто и дешево, имеется скоростной Интернет, а весь персонал ведет себя крайне дружелюбно. Я говорю, что это лучшая гостиница за все мое путешествие, и администратор смеется: они не ориентированы на прибыль.

Гостиница принадлежит хозяину шахты. Туристы редко здесь останавливаются, в основном клиенты и чиновники.

На следующий день из Урумчи приезжает на велосипеде дядя Шен. С тех пор, как мы устроили фотосражение в Увэй, мы часто перезванивались, он предупреждал меня о трудных участках пути, а также о том, какие национальные блюда ни в коем случае нельзя пропустить.

В это раз он приехал, чтобы сопровождать меня в районе «ветряных зазубрин», расположенном между шахтой и Урумчи. Они представляют собой промежутки в горах, через которые дует такой мощный северный ветер, что даже грузовики и поезда опасаются его. Я вспоминаю слова учителя Се: надо остерегаться ветра и собственного упрямства.

Я слышу, как голос дяди Шена гремит в холле гостиницы. Он зовет меня, вытянув вперед руки. На голове у него нахлобучена фуражка, и в этот раз он кажется мне еще массивнее, чем я его запомнил.

– Ну вот наконец и ты, мой мальчик! – Он прижимает меня к себе.

Мы проводим целый день в Сандаолине.

Кто-то рассказывал мне о вечном огне на дне шахты. Дядя Шен находит водителя, который берется взять нас с собой туда. Мы дожидаемся вечера и едем в глубь ущелья. Когда мы спускаемся по склону, нам навстречу попадаются огни строительных машин, потом что-то гремит, и воздух наполняется пылью. Внизу водитель выключает фары. Мы оказываемся в темноте, и вот я вижу их: святящиеся пятна на земле и на склонах. Они тлеют, иногда из них вырывается пламя. Это залежи угля, которые загорелись и не потухают. Они похожи на врата в потусторонний мир.

– Смотри, куда наступаешь, парень, – предупреждает дядя Шен и берет меня под руку. Мы стоим на дне шахты, вокруг темно и пыльно. В ста метрах отсюда горят огни машин, похожие на звезды. Ночную тишину прорезает длинный гудок.

Это поезд. Я смотрю на дядю Шена. Он