Самый большой дурак под солнцем. 4646 километров пешком домой, стр. 73
– Здесь есть где-нибудь гостевая комната?
Хозяйка с беспокойством смотрит мимо меня на тучи и на то, как я невольно втягиваю голову в плечи.
– Ну входи, – приглашает она наконец, – у нас есть свободная комната.
Мне достается крошечная комната с каном и одностворчатым окошком, по которому струится дождь. Это прекрасно. Я скидываю с себя багаж и скорее бегу в холл.
– Здесь где-нибудь есть ресторан?
По правде говоря, мне совершенно не хочется опять выходить наружу, но от голода у меня подкашиваются ноги. Женщина указывает на следующий перекресток, и вот я снова в пути.
Дверь ресторана открыта. Я отодвигаю занавеску из пластиковых ламелей и вхожу в пустую комнату. На стенах висят постеры, изображающие цветы и природу, столы из темной древесины. Внутри тишина, а снаружи ливень и раскаты грома.
– Вэй? – зову я, и на секунду мне кажется, что я снова оказался в храме мастера Яня в горах. Мой голос стихает без ответа. Но вот из двери выглядывает девочка и тотчас испуганно закрывает лицо руками.
– Папа, тут чужой! – кричит она. В дверях появляется повар.
– Вы открыты? – спрашиваю я, и он кивает. Я так этому рад.
Утром я просыпаюсь на теплом кане, и все уже позади. Лишь осел провожает меня удивленным взглядом.
Я выхожу из деревни на северо-запад. До следующего поселка еще двадцать километров. По дороге мне попадаются лишь кусты с крошечными фиолетовыми цветами и пара разрозненных деревьев. Собственно, от поселка почти ничего не осталось. Вокруг пустой парковки ютятся лишь несколько ресторанов и сувенирных магазинов, но, похоже, клиенты уже давно не заглядывали сюда.
«ВЫСТАВОЧНЫЙ ПАВИЛЬОН ВЕЛИКОЙ СТЕНЫ» – написано на розовой табличке, за которой действительно можно ее увидеть. Она тянется от горизонта к горизонту, массивная глиняная стена, сквозь которую, как след от удара кулака, проходит шоссе.
Я стучусь в дверь выставочного павильона, жду ответа и стою некоторое время в нерешительности. Стена имеет прегрустный вид: она хрупкая, деформированная, комья желтой глины время от времени падают на шоссе, а мимо них проезжают равнодушные машины.
Дверь одного из ресторанов открывается, из нее выходит женщина. Она несет миску к крану, чтобы вымыть овощи. Я рад. Теперь я точно знаю, что будет что поесть. Пока я уплетаю блюдо из томатов и яиц, хозяин ресторана рассказывает мне, каким прибыльным делом был здесь раньше туризм.
– …пока кому-то не пришла дурацкая идея передать все предметы старины в городские музеи! Теперь здесь не на что смотреть, и наша стена разрушается.
Кое-что у них все-таки осталось: особый сорт арбузов, который выращивают в этих краях. Как и прежде, в его названии отражается гордость района Чанчэнван – Король Великой стены. Вдруг его осеняет мысль.
– Скажи-ка, – говорит он, склоняясь ко мне через стол, – ты случайно не знаешь женщину с ослом?
Я вопросительно смотрю на него.
– Она недавно была здесь, пришла сюда с другой стороны. Иностранка, я не знаю, откуда она. Может, из Америки. И с ней был осел.
Я решаю идти дальше вдоль подножия стены. Тут повсюду дыры и зазубрины, некоторые из них такие большие, что в них можно переночевать. Стена идет сквозь через высокие пашни. Иногда я на ходу веду рукой по колосьям и чувствую, как мягко они скользят между пальцами. Один раз мне попадается проход на самый верх стены. Залезть сюда нелегко, но, когда я оказываюсь наверху, мне хорошо видно все вокруг. Овечьи стада кажутся отсюда цветами на полях, вороны поднялись в воздух и ругаются на меня сверху, а на горизонте виднеются нежные полоски облаков. Мои шаги почти бесшумны, полуденное солнце окрашивает землю в золотой цвет.
Я на востоке Китая, где-то посреди Великой стены. Я хочу, чтобы это мгновение длилось вечно.
Когда спускаются сумерки, я вхожу в город Шандан. В одном маленьком киоске разговор снова заходит о даме с ослом. Высокая она, говорят на этот раз, высокая и очень худая. Она направляется в Дуньхуан, чтобы лечить рак.
Рак?
Хозяин киоска и его жена смотрят друг на друга, пожимая плечами, потом он говорит, чуть менее уверенно: «Рак или что-то вроде того. Какую-то плохую болезнь!»
Чужаки
В Шандане я провожу один день. Этот город такой же зеленый и оживленный, как Увэй, но чуть поменьше. В центре него разбит парк, в котором есть памятник, изображающий двух мужчин европейского вида и группу детей: Реви Элли и Джордж Хогг. Новозеландец и его английский коллега жили в Шандане во время Второй мировой войны и содержали школу для сирот. Позднее Хогг наступил на ржавый гвоздь и умер, а Элли отправился в Пекин, там ему, как другу коммунистической партии, выделили квартиру, где он жил и писал книги. Он был одним из немногих иностранцев, получивших гражданство в Народной Республике, и ему это явно пошло на пользу, потому что к концу жизни он заметно располнел.
Позади Шандана расположено водохранилище. Я иду вдоль берега, оставляя за собой глубокие следы на сырой земле. Лягушки квакают, утки крякают, а солнце сверкает в воде как в голубом зеркале. Я бросаю в водохранилище камушек и наблюдаю, как по воде все более тонкими кругами расходятся волны.
– Конечно, бабушка с ослом! – говорят люди в деревне Цицзядиан. – Она проходила здесь, она идет всю дорогу из Цзяюйгуань пешком, так же, как и ты!
На мой вопрос, казалась ли она больной, они только отмахиваются.
– Она не была больна! Как бы она тогда могла столько пройти? У нее это что-то вроде паломничества, – и, с добродушным смехом, – ведь у вас, чужаков, рождаются такие забавные идеи!
Меня приютили в храме, у пруда в конце деревни. Местные жители совсем недавно отстроили его заново, после того, как старый был разрушен. Двое пожилых мужчин не пожалели протянуть для меня удлинитель с лампочкой во двор храма.
– Ты действительно хочешь спать снаружи? – спрашивают они, и я, не задумываясь ни на минуту, отвечаю, что да, хочу.
Вход в храм обращен на юг. В воздухе стоит сильный аромат плодородной, роскошной земли, вдали видны покрытые снегом вершины гор Цилянь, которые давно маячат на моем горизонте. Пастушка с платком на голове привела свое стадо на пруд к водопою, а потом уводит его обратно.
Теперь я наедине со своим храмом. Над землей царит тишина, деревенские звуки утихают. Лишь то там то сям скрипит дверь, кто-то кого-то тихо зовет, лает собака. Мой коврик лежит на каменном полу под лампочкой, надо мной разворачивается ночь.
…На следующее утро я просыпаюсь искусанный и дрожащий от холода. Я высвобождаюсь из сырых объятий своего спального