Самый большой дурак под солнцем. 4646 километров пешком домой, стр. 30

Она просит меня подождать минутку и появляется с маленькой фотографией в руке, на которой изображен молодой человек. Он одет очень аккуратно и смотрит в объектив робко и серьезно.

– Мой сын, – говорит она гордо и кладет фотографию на мою ладонь, – он сейчас учится в Пекине!

– Ух ты! – Я невольно оглядываю магазин вокруг себя, трудно представить, как на доход от этой лавочки можно оплачивать учебу.

– Мой муж работает на горной добыче, – вздыхает она, – но это не очень полезно для его здоровья.

Я рассматриваю фото молодого человека: ему чуть больше двадцати, угловатые черты лица, но выглядит прекрасно. Интересно, знает ли он о жертве, на которую ради него идут родители?

– Он приедет через месяц, – говорит тетушка Ху с гордостью, – он всегда приезжает на Праздник весны.

Я возвращаю ей фотографию.

Обочина моей дороги гладкая и темная, как поля Библии тетушки Ху. В этот вечер я простужаюсь. Я вышел от тетушки Ху слишком поздно, и теперь снова иду по горбатой горной дороге, мимо танцующих фар грузовых машин. Вдалеке горят огни поселка Нангуань, Южного Прохода. На улице холодно, пыльно, и я мечтаю о своем спальном мешке. Время от времени я съедаю яблоко или банан, чтобы меньше было нести.

– Нангуань дальше, чем ты думаешь, парень! – предупреждала тетушка Ху, игнорируя мои протесты против многочисленных пакетов с фруктами. Она проводила меня до двери и сказала: «Да хранит тебя бог!»

Когда я обернулся через несколько минут, то увидел ее маленькую фигурку, машущую мне рукой в дверях. А теперь, когда по одну сторону от меня возвышаются скалы до небес, а с другой – пропасть до ада, когда в ушах стоит гул от сорокатонных грузовиков, а в горле скребется простуда, теперь-то я понимаю, что она была права: до Нангуань идти вдвое дольше, чем можно судить по карте.

Проклятый серпантин!

Когда я наконец добрел до маленькой гостиницы, то первым делом разместил рядом с подушкой стопку бумажных платочков, бутылку воды и лишь потом потом залез в спальный мешок. Я лежу в лежку всю ночь и весь день, меня мучают кошмары, в которых тигры едят собак, а лошади смеются над этим.

Весь в поту, я просыпаюсь. Солнце светит мне в лицо сквозь мутные стекла. На мгновение я теряюсь в пространстве. Потом все возвращается: черная угольная земля, обед под портретом Иисуса, холод, темнота и гостиница. Я съедаю последнее яблоко, подаренное тетушкой Ху, и снова засыпаю.

На следующее утро, красноносый и шатающийся, иду по обочине и удивляюсь линии на земле, тянущейся вдоль шоссе до самого горизонта – она шириной с ладонь и совершенно белая. Если пофантазировать, то можно вообразить, что это граница гигантского игрового поля.

– Здесь что, играют в футбол? – спрашиваю я у мужчины, греющегося на солнышке перед своим домом, и указываю на предположительную линию ворот у его ног.

Это была попытка пошутить, но мужчина непонимающе качает головой:

– Ась?

Так, попробуем еще раз:

– Это вам нужно для игры в волейбол?

Его лицо превращается в вопрос:

– Что – «это»?

– Ну, эта линия!

– Что? Но это же…

Оказывается, линией отмечена линия, до которой будут снесены все здания. Через пару недель будут расширять улицу, и до этой черты все должно быть снесено.

– Как, и тот дом? – растерянно указываю на кирпичное здание, в дверях которого играет маленький ребенок: линия проходит прямо посередине этого здания.

Секунду мужчина задумчиво смотрит на мой палец. Потом он медленно качает головой и повторяет фразу, которую поколения китайских крестьян говорили, говорят и скорее всего будут говорить: «Ничего не поделаешь».

Мастер из горы

Белая линия привела меня к местечку Хочжоу. Я снимаю комнату в гостинице и остаюсь здесь на три дня, чтобы разделаться со своей простудой.

Из достопримечательностей здесь имеется только старая колокольня и руины какого-то административного здания императорских времен – разумеется, я их внимательно осматриваю. Однако основную часть времени я провожу в номере за просмотром фильмов, в которых все взрывается и разрушается.

Когда я покидаю этот город, мой мозг похож на рыхлую губку. Я вдыхаю холодный утренний воздух и смотрю, как улица уползает из-под моих ног, но в голове у меня ураганы, кометы, удары с неба, и города, поглощенные всепожирающей лавой.

Джули считает, что это глупейший способ скоротать день. «Ты что, так любишь фильмы ужасов?» – смеется она, и мне приходится признать, что она права. В кино мне больше всего нравится, когда все вокруг рушится и летит в преисподнюю, а потом, в самом конце, появляется робкая надежда на новую жизнь. И тогда я прилипаю к телевизору, поглощая вкусности и вливаю в себя колу, абсолютно счастливый. Даже если у меня взрывается от этого голова.

Когда я прохожу сквозь нескончаемую долину, то на глаза мне попадается странное красное здание на одном из холмов. На его стене виден черно-белый рисунок: круг, разделенный волнистой линией на две половины, с каждой стороны по точке – да это же храм! Я забыл про фильмы ужасов и головную боль и невольно ускоряюсь: это мой первый храм на горе за всю поездку!

Я с трудом забрался наверх и остановился у входа, чтобы отдышаться. «Ушэнмяо», Храм пяти святых, написано над полукруглым отверстием в стене, а рядом висит официальная табличка, сообщающая нам о том, что

«ЗДЕСЬ НАХОДИТСЯ НАРОДНЫЙ ЦЕНТР БУДДИЗМА И ДАОИЗМА ГОРОДА ХОЧЖОУ».

– Вэй? [5] – протяжно кричу я внутрь. Через ворота можно увидеть внутренний двор, заросший низкими кустами и деревцами, окруженный красными стенами. Здесь, наверху, ни один звук не нарушает тишину. Я делаю еще одну попытку:

– Вэй? Есть здесь кто-нибудь?

Звук моего голоса замирает без ответа.

Я уже хотел повернуться и уйти, как вдруг услышал стук закрывающейся двери и быстро приближающиеся шаги. Мужчина, появившийся передо мной и удивленно приподнявший брови, не похож ни на даосиста, ни на представителя какой-нибудь другой религии. Светски одетый, с бородкой не старше трех дней, он походит больше всего на одного из торговцев дисками, у которых я добыл себе пару дней назад кучу фильмов ужасов.

– Э… я бы хотел осмотреть храм, – смущенно объясняю я.

Мужчина улыбается:

– А, иностранный гость? Заходи, мастер Янь будет рад тебе!

Пару минут спустя я стою в слабо освещенной, похожей на пещеру комнате и моргаю, чтобы привыкнуть к темноте. Передо мной сидит группа из пяти или шести людей, только что увлеченно беседовавших о чем-то. Пожилой человек встает и подходит ко мне. У него длинная белая борода, волосы на голове завязаны в пучок, он прямой, как палка.

– Это мастер Янь! – шепчет человек мне на ухо, когда настоятель храма складывает руки на груди, чтобы приветствовать меня.

Я отвечаю ему тем же жестом, стараясь не выглядеть при этом нелепо. На лице старика