Семь пар железных ботинок, стр. 6
Только в четвертом доме на долгий и сильный стук отозвалась живая душа.
—Кто? — спросил сиповатый мужской голос.
—Чиновник... Из губернии...
—По каким делам приехал?
Походило на то, что чиновник разговаривал с закрытой калиткой.
—По государственным делам.
—Царев человек, значит?
—Выходит, так.
Калитка помолчала, потом спросила:
—Чего царь про нас прослышал, что тебя прислал?
Вести разговор по государственным делам с калиткой,
да еще стоя на ветру под снегопадом, было обидно, но Си-бирь-матушка быстро выучивает людей приноравливаться к обстоятельствам.
В начавшейся игре такие козыри, как «губерния», «государственное дело» и даже «царь», стоили немного, и чиновник дозрел до мысли, что всего лучше рассказать правду.
—Да я вовсе не к вам ехал, а совсем по другому делу...
И поведал запертой калитке о том, как ездил по юртам
и зимовьям, как был захвачен на реке бураном и случайно напал на след саней.
Рассказ возымел действие: калитка подобрела. Сначала загремела засовом, потом залязгала щеколдой и. наконец, распахнулась, сдвинув в сторону тяжелый снежный сугроб.
—Коль ты человек путно шествующий, входи. Таких мы примаем!
Эти слова принадлежали уже не калитке, а высокому седобородому старику, стоявшему перед чиновником в накинутом на плечи полушубке.
Через час царев человек и его возница при свете плот-
+'1 11,
ки сидели в маленькой, пристроенной к крытому двору из-бейке около жарко топившейся печи. Не считая печи, стола и двух скамей, избенка была пуста. Лошади, не в пример хозяевам, были устроены с большим почетом, на общем дворе, в обществе себе подобных. Помимо сена старик хозяин насыпал для них полную колоду овса.
Можно было подумать, что хозяева забыли о гостях. Но нет! Скоро в избу вошла старуха. Не сказав ни слова, поставила на стол деревянное блюдо с непорушенным вареным тетеревом, горшки с горячей ячневой кашей и топленым молоком и положила полкаравая хлеба. Только накрыв стол, коротко осведомилась, есть ли у приезжих свои ложки и чашки. Узнав, что есть, облегченно вздохнула.
Доводилось чиновнику кучивать в знаменитых петербургских ресторациях, но едва ли когда ужинал он с таким аппетитом! После долгой сухомятки и тетерев, сготовленный без всяких приправ, и каша показались ему шедеврами кулинарии. Повеселел и возница. И уже совсем развеселился, когда та же старуха, войдя, сказала:
— Банька стоплена. Пойдемте провожу...
Сказано это было не допускающим возражений тоном. И пришлось петербургскому щеголю отведать сибирской бани-каменки... Последовать примеру возницы, трижды выбегавшего «на вольный дух» и барахтавшегося в снегу, он не решился, поэтому так «сомлел», что едва добрался до избушки, где на полу чуть не по пояс было наложено душистое сено. Испив медового квасу, стоявшего на столе, царев человек завернулся с головой в волчью доху и, не успев ни о чем подумать, заснул как убитый. Рассудив, что перед прорубью не угощают и в баню не водят, со спокойной совестью заснул под своим тулупом его возница.
2.Суровое и молчаливое гостеприимство хозяев, казалось, свидетельствовало о том, что они избегают всякого общения с приезжими. Но это было не совсем так.
Утром, после завтрака (старуха молча принесла хлеба, молока и отварную рыбу муксун), в избушку, постучав, вошли трое мужиков: вчерашний старик и два других, немного помоложе. Сняв шапки, покрестились на иконы. Потом вперед выступил хозяин дома и заговорил:
— Пришли мы к тебе, барин, с общего совета... Мы так
понимаем: дорожный человек есть дорожный человек — будь то татарин, убогий, юрод, тайный душегуб или, как ты, слуга царский,— нам все едино Велик грех дорожного человека без помощи оставить или обидеть. Но и тебе, барин, непростимый грех будет за добро злом заплатить. И об одном мы тебя, христа ради, просим — не раскрывай нашего последнего убежища!.. Прими от нас дар посильный и езжай себе с богом!..
При последних словах старик протянул руку, и о столешницу звякнуло золото — три больших, старинной чеканки, червонца.
Кровь бросилась в лицо цареву человеку: не совсем в ту пору вымерзла у него совесть. И он впопыхах сказал то, что она ему подсказала:
—За что вы меня обижаете, старики?.. Спрячьте сейчас же деньги! Я и без денег...
Тут бывший правовед едва не допустил новой опрометчивости — не пообещал своего молчания задаром, но вовремя опомнился и овладел собой.
—Потолкуем лучше по-хорошему. Присаживайтесь...
Он показал на передний угол. Такая вежливость вместе
с бескорыстием несколько озадачила стариков. Переглянувшись, они сели. Сел напротив них и государев человек.
—Царя признаете? —спросил он.
Три бороды слегка и недружно кивнули.
—Как же его не признавать, коли он есть,— помолчав, промолвил один.— Кабы нам от него обиды не было...
Больших верноподданических чувств в таком ответе не звучало. Но и то сказать: сидя за Васюганскими болотами, можно было вольнодумствовать сколько душе влезет.
Чиновник сделал вид, что не расслышал неучтивости по высочайшему адресу, и спросил:
—Про гонения на веру говорите?
Ширококостый чернобородый мужик, сидевший прямо против чиновника, поднялся и, сердито глядя на него в упор, громко сказал:
—Гонение на древлее благочестие одно... А то, что царица повелела нас, государевых крестьян, в вечную крепость своему кобелю отписать,— это не обида, не антихристово попущение?
На этот раз не расслышать сказанного при всем желании было невозможно.
—Какая царица? — испуганно спросил чиновник.
которая Пугачева
— Известно, какая — Катерина, сказнила!
Царев человек облегченно вздохнул
Царев человек облегченно вздохнул: честь «ныне царствующего дома» была почти не затронута. Но крепка, видно, была обида, если через девяносто лет говорилось о ней с таким гневом!
Чиновник на этот раз оказался догадлив.
•—• Старики, да вы о манифесте об освобождении крестьян слышали?!
Его собеседники переглянулись. Ответил за всех Чернобородый:
—Откуда нам слышать было? Сороки о таких делах не стрекочут.
Манифеста с собой у царева человека не было, но он помнил его наизусть и, будучи порядочным краснобаем, сумел прочитать так, будто бы оглашал с амвона. По вниманию стариков понял, что манифест произвел впечатление.
—Воля, значит, вышла!—сказал старший и, поднявшись, широко перекрестился. Его примеру последовал другой. Только Чернобородый ничем не проявил своих чувств.
—То для российских,— отозвался он.— У нас воля своя, недареная, не от царя, а от господа бога ее имаем... На веру-то нам воли не вышло?
Живя в Петербурге, чиновник был в курсе «новых веяний». С легкой руки славянофилов, увидевших в раскольниках оплот «русской самобытности», царское правительство пошло если не на полную отмену законов против раскола, то на значительное их послабление, предложив губернаторам «безотлагательно прекратить следствия и разыскания по делам раскольников».
Окончательно войдя в роль «царева человека», чиновник разъяснил сущность указа, честно добавив, что он не распространяется на скопцов и другие изуверские секты.
—Этаких у нас нету,— проговорил