Семь пар железных ботинок, стр. 52
Возле другой шлюпки еще интересней разговор зашел. Один пассажир, тоже из первоклассных господ, торговлю затеял.
—Плачу, — кричит, — за место в лодке сто рублей!
И пошли торговаться! Кто двести, кто триста, кто пятьсот сулит... До тысячи добрались и на том не остановились! Приспел к тому времени из второго класса купчина сибирский, золотопромышленник, враз всех перекрыл.
—Приобретаю эту лодку в полную собственность! Выкладываю пятьдесят тысяч наличными.
Тут и пошла между покупателями возня. Друг на друга наскакивают, с ног сбивают, и каждый норовит ближе к шлюпке подобраться. Пробовал их первый помощник капитана урезонить, да что толку! Тогда ухватил он ведро пустое пожарное и начал по котелкам, цилиндрам и форменным фуражкам охаживать... Пособило!..
Все это мало к делу идет, можно б было и промолчать, да хочу я тебе, внучек, объяснить, как в беде каждый определяется и какой вред может низкий оскотелый человек сотворить...
Только когда полный порядок установить удалось, капитан дозволил посадку на спасательные суда. Чудно было смотреть: графы и князья, морды скривив, стоят, а мимо них пассажирки из третьего трюмного класса проходят. (В то время многие от бедности целыми семьями в Америку ехали.)
Большой волны на море не было, и «Мария» после крушения на плаву часа полтора держалась, так что со спасением пассажиров мы управились. К тому же по сигналу бедствия к нам на помощь порожний норвежский угольщик подошел и свои шлюпки спустил.
Я по расписанию значился загребным при первой шлюпке, но меня помощник другим матросом заменил и оставил
при себе на судне. Кроме нас, гребцов, остались на «Марии» капитан, первый помощник, штурман, судовой лекарь, боцман, сигнальщик. Хотя корабль к тому времени по переднюю мачту в воду зарылся, но мы все помещения, где вода позволила, осмотрели — не осталась ли где живая душа. Мне машинное отделение осмотреть было приказано. Спустился я туда с факелом и едва не обмер от страха: вода шумит и весь корпус дрожмя дрожит, будто не железо, не дерево, а разумное существо в мучении гибнет и себе пощады просит...
Пока корабль осматривали, туман сошел и солнце показалось. Собрались все перед мостиком, друг друга пересчитали. Помощник капитану докладывает:
—Кроме находящихся в наличии, господин капитан, на корабле никого не имеется. Прикажете отваливать?
Тут и с угольщика сигнал дают:
«Спасайтесь! Корабль идет ко дну».
Смотрим на капитана, а он ни с места.
—Приказываю всем покинуть корабль!
—А вы, господин капитан?
—Я с этого места не сойду... Что ж вы стоите? Слышали мою последнюю команду?!
Дело прошлое, а мороз по коже дерет, как я это вспомню. Корабль вот-вот потонет и шлюпку за собой потянет. Совсем времени для разговора не осталось. И получилось тут страшное дело: хотя капитан на корабле высший начальник и никто руки поднять на него не смеет, но только помощник, штурман, лекарь и боцман попробовали его силой взять... Куда там!.. Расшвырял всех, как щеняг, потом за револьвер схватился.
—Прочь с корабля! Кто ко мне подойдет, положу на месте!
Может, и нужно было нам всем скопом его одолеть, но только мы не посмели. Не силы, не револьвера испугались, а его последнюю капитанскую волю нарушить не решились...
Стали отваливать, он нам на прощание рукой махнул.
—С богом, товарищи!
До сих пор не пойму, откуда он в то время это слово
«товарищи» взял...
Полутора кабельтовых не отплыли. «Мария» тонуть начала Иные корабли вовсе опрокидываются, а она до конца большого крена не дала. Скользнула под воду, точно сама того захотела. И очень отчетливо я капитана рассмотрел.
Стоит он во весь рост в полной форме и руками за поручни держится. Пуговицы, позумент, борода так золотом и сверкают... Был при жизни Золотым, таким и помер.
3.Рассказчик поднялся и снял с головы шапку.
—И ты, парень, встань и головной убор сними! —приказал он Ваньке. — Я, когда об этом рассказываю, всегда того требую... В память погибшего корабля и его Золотого капитана... Ты имени его не забудь, смотри!
—Ивлев Павел Павлович!—торопливо ответил Ванька.
—То-то. Другому пересказывать будешь — назови... Чтоб всенародная вечная память о нем сохранилась.
Много вопросов хотелось Ваньке задать, но он посмел нарушить молчание не скоро.
—Ты, дедушка, мне про Золотого капитана рассказал, а обещал про Золотой корабль...— напомнил он.
—О Золотом корабле да\ьше речь пойдет. Приходи завтра, все расскажу, а сейчас не могу: расстроился я очень.
Нечего говорить, с каким вниманием прослушал Ванька рассказанную ему историю. На следующее утро, не успело еще солнышко оглядеться, был он возле пакгауза.
—Все запомнил, что я тебе вчера рассказывал? -—строго спросил его старый моряк.
—А то!
—Как же ты мой рассказ понял?
Не зря обучался Ванька искусству краткого изложения событий.
—Я, дедушка, понял так: Золотой капитан Ивлев Павел Павлович после кораблекрушения на корабле полную революцию сделал и через свою храбрость всех пассажиров и всю команду спас.
Такой скорый ответ старику понравился.
—Это ты, пожалуй, правильно сообразил. Хотя я тебе насчет революции ничего не говорил, но вроде бы так получилось.
Похвала расхрабрила Ваньку.
—А вот погиб он вовсе напрасно!
—Не напрасно, а потому, что ему свой корабль поки-
путь капитанская совесть не дозволила... Опять же после крушения вся его судьба кончалась. Кто бы в беде ни был виноват, капитан за все в ответе. Одно то, что он команду дал аристократию за борт бросать, ему бы не спустили.
—Он бы за границей остался и в революционеры бы пошел. Его матросы любили, ему, ух ты, что сделать было бы можно!.. И сам ты, дедушка, промашку сделал.
—Какую?
—Говоришь, сильный был, а генерала за борт не бросил.
Ванькин упрек ничуть не обидел старика.
—Экий ты, парень, торопливый!—покачав головой, сказал он.— Это нам теперь с тобой легко рассуждать, что к чему да как поступать следовало... И сейчас еще несознательных много, а в то время мы, почитай, вовсе темные были... Только ты меня своими посторонними мыслями не сбивай, нынче я тебе про Золотой корабль сказывать буду.
Так вот, значит... Очутились мы все на норвежском судне — угольщике. Корабль хоть и большой, но по своей специальности для благородных пассажиров вовсе не приспособленный. Капитан норвежский свою каюту великому князю уступил, а остальные, кто как сумел, пристроились: не век на чужом корабле вековать, лишь бы до твердой земли добраться. Осмотрелись все маленько, и пошли между нашими пассажирами разговоры о том, как счастливо смертельной опасности избежали, и, конечно, вспомнили добрым словом капитана. Женщины-пассажирки, о которых он, себя не жалеючи, позаботился, узнав о его смерти,