Семь пар железных ботинок, стр. 41
Так вот оно в чем дело! А завбиб-то радовался, что сумел выбрать для топорища такой прямой и ровный брусок дерева! Оказывается, то была сосна!.. За добытые полезные сведения завбиб расплатился сполна, выслушав еще полдюжины эпитетов и пожеланий.
Впрочем, Ванькиной желчи хватило не надолго. Осмотрев и прикинув на вес топор, он внезапно решил:
—А топор ладный. С таким топором мы с тобой знаешь как заживем!.. Сейчас схожу насчет дровишек...
Вернулся Ванька с промысла через полчаса. Грохнул об пол тяжелой охапкой дров и пошел за другой. Пока он ходил, завбиб успел осмотреть вернувшийся на место топор. Новое, наспех сделанное березовое топорище красотой не отличалось, но было подогнано ловко и таило в себе запас прочности не на один год.
Загудело пламя в изголодавшейся печке, в библиотеке сразу поуютнело, а вскоре и теплеть начало. Тут-то и завязались разговоры.
—Ты сам откуда? — спросил Ванька.
—Из Москвы.
—То -то и слышно — говоришь чуднб: все «а» да «а».
Я-то сибирячок... С Горелого погоста. Может, слышал?
—Не слышал, — честно сознался завбиб.
—А я про Москву слышал. У вас Пресня и еще Кремль есть. Мамонты-то у вас часто попадаются?
—Кости мамонта есть в музее, — добросовестно ответил завбиб.
—А я одного в тайге нашел. Ух ты, какие мослы здоровые! Семь верст их волокли... А верно татары говорят, что за всю жизнь человек только одного мамонта найти может? Если раз нашел, то другого уже не ищи, все равно он тебе не откроется?..
—Думаю, что неверно. Есть ученые, которые всю жизнь ископаемых животных ищут. Палеонтологи.
—Ну, и находят?
—Находят. Они знают, где искать.
—Ты где учился?
—- В реальном училище.
—Иксы и игреки находить умеешь? Если два уравнения с иксом и игреком?
—Умею.
—Ия умею. А сам сочинить задачу, скажем, про книги можешь?
—- Пожалуй, смогу, — взвесив свои силы, ответил зав-биб.
—А куб мне объяснить можешь? Про квадрат-то, если около какой-нибудь цифры справа сверху маленькая двойка стоит, я знаю, а вот про кубы...
Завел такой разговор обоих в невылазные математические дебри.
Комиссар Сидоров редко что забывал и, уж конечно, никак не мог забыть о Ваньке. Однако срочные дела позволили ему добраться до музкоманды только вечером. Заглянул туда — нет парня!
—Куда моего сибирского партизана дели?
—Не знаем...
Обругал трубу за недосмотр, разогнал всех музыкантов по ротам и сам на поиски пошел. Парень как в воду канул! Уже на обратном пути, заглянув в библиотеку, обнаружил пропажу. Видит, сидят Ванька и завбиб у печки, в какую-то книжку заглядывают и что-то пишут.
Сначала, не разобрав дела, военком рассердился.
—Ты, завбиб, мне парня стихами не порть!
Однако, когда выяснилось, что стихи ни при чем, а книга не что иное, как алгебраический задачник Шапошникова и Вальцева, сменил гнев на милость и выслушал рассказ завбиба о его знакомстве с Ванькой. Недолгие размышления комиссара сразу вылились в форму распоряжения:
—Вот тебе, партизан, временное назначение: прикомандировываю тебя к библиотеке.
Зтого-то завбиб и добивался (он уже как-то просил военкома прикомандировать в помощь ему писаря, но получил отказ). Теперь Ванька доказал, что и он мог быть хорошим помощником. Увы, радость хитрого завбнба была недолговечна! Военком продолжал:
—А ты, завбиб, за это новую нагрузку получишь — художественную часть.
На военной службе всякое бывает: от приказания не откажешься. Ошеломленный завбиб осведомился только, что представляет из себя «художественная часть».
—Украшение казарм. Чтобы в ротах голых стен не было, их расписать нужно. Я уже краски достал. Кисти, клей—-все, что нужно, есть. Козлы, чтобы поверху лазить, гоже будут. Чтобы к третьей Октябрьской годовщине все готово было!
—Я же не художник, товарищ комиссар!
—Не художник, а это что?
Военком показал на изображение развернутой книги с написанными афоризмами.
—Книгу нарисовать просто, а человека или лошадь не могу... Честное слово, не справлюсь, товарищ военком!
—Захочешь — справишься! Пойдем посмотрим.
При входе в помещение первой же роты завбиб ужаснулся непомерной величине свежепобеленных стен: за три недели их не расписала бы сотня опытных художников-мо-нументалистов. К чести комиссара нужно сказать, он и сам сообразил, что потребовал невыполнимого. После осмотра стен и детального обсуждения размеры заказа были снижены до некоего реального минимума: над входной аркой каждой ротной казармы должно было быть изображено что-нибудь символизирующее воинскую доблесть:скре
щенные винтовки с красной звездой над ними, клинки, знамена с гербами, горны и барабаны...
В конце концов завбиб, как часто с ним бывало, сам увлекся идеей военкома, тем более что над эскизами фресок
голову ломать не приходилось: мало ли заставок и виньеток можно было найти в военных книгах и журналах! Временно изменяя поэзии, завбиб утешал себя тем, что искусство живописи было не менее благородно. Что же касается монументальности, то... Автор никогда не видел в натуре лоджий Ватикана, но полагает, что сам Рафаэль подпрыгнул бы от восторга, увидев добротные стены архангельских казарм.
3.Откуда ни возьмись,— не то с Баренцева моря, не то с самого Ледовитого океана,— пожаловал неласковый гость — ветер-поморозник. Придавили притихший город быстрые низкие облака, посыпалась с неба крупа, от которой никто никогда сыт не бывал. Пока дойдешь от Быка до Солом-бальского моста, так исхлещет лоб, нос и щеки, что потом у непривычного южного человека вся кожа с лица лоскутками сойдет. Москвич-завбиб норовит засунуть под нахлобученную летнюю фуражку не только лоб, но и уши. А Ваньке — все нипочем — не то еще видал!
Деревянная набережная пуста. Под ней с гулом и плеском бушует Двина. Не барашками — матерыми белыми медведями ходят пенистые гребни темных густых волн. Неохота Двине на покой уходить, но ничего не поделаешь! Как ни бунтуй, голубушка, а придется утихомириться. Пронесет поморозник облака, наподдаст мороз, и уляжешься ты на многие месяцы под толстую ледяную шубу...
Белая пелена скрывает не только острова, но и ближайшие строения. Впереди уступами вздымаются какие-то горы. Только когда совсем близко подойдешь — разберешь, что вовсе то не горы, а закрепленные штабеля бревен. Дальше — пустой берег. Лишь кое-где, покачивая высокими голыми мачтами, поскрипывают на причалах рыболовецкие парусники.
Но вот впереди чернеет первое настоящее морское судно. На округлой корме его — четкая надпись «Георгий Седов», сделанная по всем правилам старой орфографии: «и» десятеричное, ять, твердый знак. Орфография старая, а жизнь на нем идет новая: труба дымит, на палубе копошатся люди, делая какие-то нелегкие морские дела. Ванька останавливается около корабля как вкопанный.
— Неужели в море пойдет? —спрашивает он.
Завбиб уже бывал на пристанях и кое-что знает.
—Это ледокол. Он всю зиму будет работать.
Ванька не верит.
—А когда река станет? Что же он, как паровоз, ездить будет?
Завбиб, как может, объясняет