Семь пар железных ботинок, стр. 24
—Неправда. Киприан Иванович!
Быть бы буре, если бы кто другой посмел сказать Кип-риану Ивановичу, что он говорит неправду! Но в начавшемся задушевном разговоре это слово звучало только как вызов на спор.
—Как же неправда? Труд труду рознь: то умственная работа, а то земля да навоз... Конечно, вовсе пустым делом земледельческий труд считать не приходится, но какой от него прок? Себе и лошадям утробу набил и ладно!.. Потом Еывез навоз и опять в земле копайся. Так оно колесом и идет. Воды толчение, глупость и ничего больше! Какое от такого труда может быть счастье!
—Неверно!—еще решительнее отозвался Петр Федорович.
Столь определенный отрицательный ответ озадачил Киприана Ивановича.
—Не знаю, как эти ваши слова понять!—не без досады сказал он.
—Верно одно,— продолжал между тем Петр Федорович,— что земледелие вас не обеспечивает. Работаете вы не покладая рук, но зерна, овощей и кормов хватает вам только для себя и для прокорма скота. Но когда вы говорите, что ваш труд — дело простое, вы ошибаетесь. Оно очень сложное и мудрое.
—Велика мудрость! — усмехнулся Киприан Иванович.
—Велика! — невозмутимо подтвердил Петр Федорович.— Вы. например, держите трех лошадей, хотя по вашему наделу достаточно одной. Зачем же вы тратите так много труда на прокорм двух лошадей?
—Не лишние они, Петр Федорович. Они приработок
дают. Подать, скажем, уплатить или товар вовсе необходимый приобрести...
—Правильно! Больше скажу: они за вас и подать платят, и одевают вас, и инструмент, и хозяйственные орудия, и кое-какие продукты вы покупаете за счет их труда. Короче говоря, лошади являются вашим, как говорится, орудием производства, а вывозка леса — основным источником дохода. И все на Горелом погосте так живут.
—Одно дело хлеборобство, другое — отход,— попробовал возразить Киприан Иванович.
Петр Федорович придвинул счеты.
—Ваши доходы не секрет, Киприан Иванович?
—Секрета в них нет, воровством не живу.
Неожиданный оборот разговора так заинтересовал Кип-
риана Ивановича, что он даже забыл о времени. Только через два часа подсчетов (нередко возникал спор) выяснилось, что из каждой сотни рублей дохода шестьдесят три рубля приносит промысел.
Но самое удивительное произошло дальше.
—Сколько весит бревно, Киприан Иванович?
—Какое?—хитро спросил Киприан Иванович, полагая, что Петр Федорович вряд ли знаком с лесным промыслом.— Оно так бывает: лежат два одинаковых бревна, а вес в них вовсе разный...
—Среднее бревно. Сухой строевой сосняк — двухса-женник, восьми вершков в отрубе... Пудов десять — двенадцать?
Пораженный неожиданной осведомленностью учителя, Киприан Иванович только головой кивнул. Дальше последовали вопросы о расстояниях, о качестве лесных дорог, о подъемной силе лошадей. Даже тем, сколько лет Киприан Иванович занимается возкой леса, поинтересовался Петр Федорович.
—До всего-то вы доходите! — подивился Киприан Иванович.
Никогда еще не видел он, чтобы кто-нибудь так считал. Косточки счетов так и летали, так и громоздились ряд за рядом. Не на десятки, не на сотни — на десятки тысяч дело пошло!..
—Что же получилось? —спросил Киприан Иванович, когда Петр Федорович оторвался от счетов.
—Получилось, что за свою жизнь вы выдали для строительства около двадцати тысяч бревен. Прикиньте сами.
сколько из них домов и изб построить можно. По здешним местам — большое село, а то и полгорода.
Серьезное, даже хмурое до той поры лицо Киприа-на Ивановича засветилось улыбкой. Что бывало с ним редко, он, представив себе длинные и высокие штабеля сосновых бревен, не без самодовольства погладил бороду.
—Статочное дело! Много моих бревен в ход пошло.. Оно на возу не видно, а бревно к бревну — дом, дом к дому — село... Разрешите теперь нескромный вопрос задать-, для чего вам-то такой хлопотливый подсчет понадобился?
—Для того, Киприан Иванович, чтобы вы настоящую цену своему труду знали, не считали его простым и глупым и видели пользу, которую он приносит людям.
Получив такой ответ, Киприан Иванович не сразу нашелся, что ответить. Только подумав, отозвался:
—Особого ума вы человек, Петр Федорович, если так в чужое дело вникаете.
Только тут спохватился Киприан Иванович, что слишком долго в гостях засиделся:совсем темно
стало.
И уже возле самого дома вспомнил, что о главном — Ванькиной судьбе—не договорили. Да и другие вопросы нашлись, о чем стоило бы потолковать с Петром Федоровичем. При всем том пришел домой в отменном настроении.
Едва перешагнул порог калитки — навстречу ему храпнул ходивший по двору мерин. В иное время Киприан Иванович прикрикнул бы «пошел на место!», но сейчас он вступает с ним в разговор.
—Как оно? — благодушно спрашивает он, оглаживая холку, повислую спину и округлые бока старого слуги.— Разъелся, одер, за лето так, что и ребер не ощупаешь... Ничего, ешь вволю, смены-то тебе не видно. По полозу снова поедем: нам с тобой, слышь, город достраивать надо... Я-то по простоте все время думал, что ты бурый мерин и ничего более, а ты, оказывается, поднимай выше —орудие производства...
Мерин хлещет по окорокам хвостом, дышит в лицо хозяина теплым травяным духом и весело фыркает.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ о чем РАЗГОВАРИВАЛИ ПАРОХОДЫ.У ПЕТРА ФЕДОРОВИЧА ОКАЗЫВАЕТСЯ МНОГО УЧЕНИКОВ
1.Розовеет небо над черной стеной елового леса. Потом сквозь сетку ветвей проглядывает большое красное солнце, и его первые лучи скользят по сизой мокрой траве при брежных полян. Убегает, прячется под берегом в кустах тальника холодный туман. Не шумит, чуть колышется, точно дышит, у глинистого бечевника темная вода.
Идет вторая половина июля, но под ветром-северяком уже золотятся осины. Примолкла, выходив птенцов, шумливая птичья мелюзга.
В тишине ведреного утра за много верст слышно, как, что есть силы шлепая по воде плицами, идет снизу буксирный пароход. Только через час из-за низкого мыса показывается его черный нос. Движется он так медленно, что на минутную стрелку часов и то веселее смотреть. Нижняя палуба парохода безлюдна, наверху, возле рубки, ходит небритый человек в затрапезном ватном пиджаке и меховой шапке.
Пароход покрашен грязно-желтой краской, весь закопчен, черная труба ко вмятинах. На кожухе колеса затейливой славянской вязью, так, что не скоро разберешь, выведено: «Добрыня Никитич». Под быстро мелькающими красными плицами бурая вода кипит, клокочет, перемалывается в пену. Впечатление такое, будто человек, стоя на месте, во всю прыть бежит. Так и подмывает крикнуть:
— Ой ты гой еси, добрый молодец Добрынюшка, али резвые твои ноженьки притомилися, аль покинула тебя силушка богатырская?
Ничего не отвечает «Добрыня», только сопит, паром отдувается. И не мудрено: от буксирного гака, установленного за трубой, идет, исчезая за обрывом берега, толстенный, туго натянутый канат. Проходит немало времени, прежде чем из-за мыса показывается огромная широкоскулая баржа. Рядом с ней «Добрыня» выглядит муравьем, волокущим большого черного жука.
Но за баржей скрывается другая баржа, за ними следует еще пара таких же барж, за теми — паузок. Длинный караван замыкает привязанная к корме паузка большая
полузатонувшая лодка. И