Семь пар железных ботинок, стр. 18
Между тем на пусковой площадке (туда были допущены немногие избранные) велись секретные разговоры большого значения, к тому же прекрасно определявшие характеры собеседников.
—Ты, дядя Гриша, еще одну палку планомону на хвост привяжи!—по праву инициатора предприятия потребовал Ванька.
—Зачем?
—Я ему верхом на хвост сяду.
Ванькина просьба ничуть не озадачила, даже не удиви-
ла Ерпана. Он подошел к вопросу с чисто технической стороны: подхватил Ваньку под мышки и прикинул на вес.
—Нет,—сказал он.— Не сдюжит!
—Как это «не сдюжит»?—возмутился Ванька.— Вы вдвоем его сдержать не можете, он вас волокет, а меня поднять не сдюжит?
—Сам-то планомон сдюжит, а хвост порвется. Кабы он не мочальный был, а пеньковый — иное дело.
Ванька был разочарован. Тем временем Ерпан подыскал другую причину для отказа.
—Хвост слаб — это одно. И еще: что твой тятька скажет?
Оказалось, что этот вопрос был Ванькой хорошо предварительно проработан.
—Тятька ничего не скажет, а выпорет, — убежденно произнес он и пояснил: — У него для этого чересседельник есть, так я его перед тем, как лететь, в речку закину...
—Чересседельник-то утопишь, а куда березы денешь? Их вон сколько стоит.
Берез и впрямь вокруг росло угрожающе много. Горелый погост шутя мог прокормить березовой кашей всех сорванцов Российской империи. Ванька задумался, но не сдался.
—Пока за розгами ходить будет, остынет.
—За такое дело не помилует. Тебя выпорет, заодно мне голову оторвет.
—Ты боишься?
—Не боюсь, тебя предупреждаю.
—Ну и выпорет... экое дело!
—И еще тебе нельзя лететь потому, что ты убиться можешь.
Любопытно, что этот довольно веский аргумент пришел в голову Ерпана последним.
—Не убьюсь! Знаешь, как я за хвост держаться буду?!
—Закружится голова, возьмешь и отпустишься.
—Не отпущусь. И голова у меня никогда не кружится... Видишь вон ту сосну? Я у нее на самой верхушке около кривой ветки целый день сидел... Сосну, ух ты, как качало, а мне хоть бы что!
Пришлось Ерпану вернуться к первому по счету доводу.
—А самое главное, что хвост из мочала..,
Ванька чуть не заплакал. Его печаль хорошо была по-
нятна самому Григорию, и он постарался утешить Ваньку, пообещав:
—Ты не расстраивайся. Я нынче такую потеху устрою, что весь погост ахнет!..
Ванька сразу разинул рот от любопытства и удовольствия.
—Что ж ты сделаешь?
—В обедузнаешь...
—Ты мне сейчас скажи, я никому...
—Сейчас нельзя. Я и так никому не говорил, одному тебе сказываю: как раз в обед начнется...
Едва дождался Ванька обеда...
Но обед уже шел к концу, а обещанная потеха все еще не начиналась. Обгладывая утиную гузку, Ванька так и вертелся от нетерпения. В конце концов Киприан Иванович нарушил торжественное молчание праздничной трапезы, прикрикнув:
-— Чего ты крутишься, на еже сидишь, что ли?
По случаю троицы на Ваньке голубая рубаха и красный пояс с кистями. Богатый наряд (босые ноги, на взгляд Ваньки, красоты не умаляют) придает ему солидность. То. что отец задал ему вопрос, обязывает его к ответу.
—Никакого ежа подо мной нет, а верчусь я оттого, что сейчас будет...
—Что будет?
—Да вот будет! Тогда узнаете... Ух ты, что будет!!!
Неопределенное, но грозное обещание таинственного события производит на мать впечатление. На отца — тоже: он сердито хмурит брови.
—Ты не ухай, а говори толком. Если начал сказывать, сказывай до конца, а то заладил «будет», «будет»... Говори сейчас же, что будет?
—Я, тять, не знаю что, но только непременно будет...
Начав разговор из воспитательных соображений, Киприан Иванович под конец рассердился по-настоящему.
—Ты не знаешь что, так я знаю! Вон что будет!
И показал на чересседельник. Ванька, конечно, притих...
И нужно же было предсказанному событию начаться во время послеобеденной молитвы, которую читал вслух сам Киприан Иванович! Только произнес «благодарю тя, господи, яко насытил нас...», как откуда-то донесся истошный поросячий визг. От удивления (кому придет в голову мысль
резать поросенка в самый обед праздничного дня!) Кипри-ан Иванович даже запнулся, но сейчас же овладел собою и продолжил: «...яко насытил нас благодатью твоею...».
Между тем еще не съеденная благодать продолжала верещать с таким отчаянием, что стало ясно: происходит нечто из ряда вон выходящее. Только пристальный взгляд отца заставил Ваньку не выдать своего волнения.
Через две секунды после конца молитвы он несся к месту происшествия. Еще со двора он успел рассмотреть, что на хвосте планомона болталась ивовая корзина. Оттуда-то и несся поросячий визг.
Если чудо с ночным звоном не удалось, то чудо с поросенком удалось на славу. Не только по всей Оби, но и по Енисею и по Лене разнесли гармонисты-водники развеселую частушку о том, как
На Горелом на погосте Сотворились чудеса,
На седьмые небеса Вознеслося порося.
Выкинул бы кто другой такую штуку, мужики, наверно, проучили бы виноватого, но с Григория Ерпана взятки были гладки: за веселый нрав и удаль русский народ прощает если не все, то многое.
Однако поросячьим визгом дело не кончилось.
2.После учиненной проказы Григорий Ерпан сразу потерял интерес к аэронавтике. На неотступные Ванькины просьбы запустить планомон отвечал посулами, а под конец взял и отделался тем, что подарил ему огромный летательный снаряд вместе со всем запасом бечевы. Сделал это, впрочем, не по злому умыслу, а по твердой уверенности, что Ванька при всем желании не сумеет не только оседлать, но и запустить воздушное чудовище.
Ванька принял подарок (змей был брошен в пустом сарае дьяконовского дома) с восторгом, но скоро разгадал хитрость Ерпана. Другой на его месте отказался бы от рискованной затеи, но Ванькино решение отправиться в полет было непреклонно. В то же время было ясно: если уж Ерпан отказал ему в содействии, на помощь других взрослых
вовсе не приходилось рассчитывать. Мало того, все приготовления к полету следовало держать в глубокой от них тайне. После некоторых размышлений Ванька создал нечто вроде комитета по запуску планомона, включив в него Пашку Свистуна и двух других сверстников. При этом, случайно или не случайно, Ванькин выбор пал на самых отчаянных. Уже в последнюю минуту для участия в деле была привлечена Лушка Медвежья Смерть.
Судя по имени и тоненькой рыжей косичке Медвежья Смерть была особой слабого пола, но обладала характером, которому мог бы позавидовать сам Ерпан. Страшное свое прозвище она получила в прошлом году, когда в разгар ягодного сезона с честью выдержала поединок с молодым, но удивительно нахальным медведем. Забрался он в малинник по той же причине, почему пришли туда и девчонки— по ягоду. Плохого в этом ничего не было — ягод хватало на всех, но косматый сластена проявил непозволительную жадность: вместо того чтобы честно собирать ягоды, он полез поганым рылом в стоявшие под деревом наполненные корзины. Девчата пробовали издали на него шуметь, но