Людомар из Чернолесья. Книга 1 (СИ), стр. 114

– Тогда возьми, – Дигальт вытащил из-за пазухи вырезанную из Свет-камня миниатюрную палицу. – Ты и командуй.

– Нет, она твоя. Боги так…

– Боги уж рассудили. Не время мне еще. Однажды они покарали меня за гордыню. Единожды указали, что место мое быть под начальством. Но я лишь пуще разозлился на волю их, и вот дважды дали они мне урок, и я не выдержал. Бери-бери! Я заберу это у тебя, когда придет срок! Ты брат мне. Нет!.. Ты отец мне, а потому без злобы отдаю ее тебе.

Лугт смутился. Впервые видел Дигальт, как Лугт смущается.

– Коли так, то… возьму…

– Командуй нами, а мы будем подчиняться тебе!

Остаток ночи прошел в веселье, которое устроили харчевники и кабатчики в честь того, что Эсдоларг, второй раз за свою историю, оказался свободен от саарарцев.

На следующий день Лугт долго говорил с Перошем и убедил его уйти из крепости.

– Не будем чинить ни тебе, ни воинам твоим препятствий. А коли не уйдешь, то сожжем вас, – привел он последний аргумент.

Перош был разумен, а потому ушел.

– Чего ж теперь? – подошел к Лугту Аэрн.

– Самое сложное теперь будет нам, – проговорил тот, щуря глаза на Холведскую гряду. – Они придут к нам, и нам надо быть готовыми.

– Кто бы знал такое, – усмехнулся Дигальт. Он был пьян и сильно объелся. Брезд привалился на мешок соломы у крепостной стены с бадьей бражки в руках. – Я заварил эту кашу во имя Магта Победителя, а оказалось, во имя Лугта Шраморукого. – И все, кто слышал его слова, да и он сам, дружно расхохотались.

Высадка. Таинственная вечеря

Трапы натужно гудели под тяжелой торопливой поступью кенов и портовых грузчиков. Громыхание сотен ног по трапам множества кораблей, разгружавшихся разом в порту Гроторма – одном из самых крупных саарарских морских портов – сливалось в странную мелодию, ритм которой стал улавливаться ухом рагбар-дига лишь, когда он пробыл в порту целые сутки.

Кин сидел на небольшой для его роста скамье в каюте и смотрел в открытые ставни. За ними, отливая цветом индиго, плескалось море. Его мерное колыхание успокаивало оридонца, подобно тому, как ровное дыхание матери благотворно воздействует на сон ребенка.

Невольно, он то и дело посматривал в ту сторону, где осталась его первая победа. Он обдумывал свое решение пойти за Фод-андином. Впервые он следовал за кем-то столь бездумно. Нет, это не означало, что он никогда не выполнял приказы. Выполнял и не раз. Часто нелепые и опасные своей глупостью приказы. Но Боги хранили его. И он благодарен им за это.

С Фод-андином было иное. Фод-андин не приказал ему, он лишь настойчиво говорил с ним, он внушал ему, и Кин поддался, хотя не любил этого Дагт-мага. Невзлюбил его с того самого момента, как впервые повстречался с ним в Холмогорье.

Все чаще и чаще Кин задумывался над тем, кем он стал. Пришла такая пора его жизни, когда любое существо невольно оглядывается назад, словно бы желая осмотреть пройденный путь и понять, куда идти дальше.

Вынужденное бездействие очень способствовало появлению таких мыслей именно сейчас, и оридонец поддался их силе, надолго помрачнев. В его душе смешалось все, что могло смешаться в душе существа, прожившего долгую жизнь.

Он вспоминал, каким был очень давно. Тогда, когда его нижние руки были короче верхних, а мысли его были заняты прекрасными девами, полны восторга от жизни и романтичной бесшабашности. О таком ли будущем он мечтал для себя тогда? Нет, неверно поставлен вопрос. О чем он мечтал тогда?

Оридония была в те времена еще землей воинов, и каждый юноша лелеял лишь одну мечту – стать великим воином, отличиться. За этим «стать» таилось все остальное: множество женщин, признание, слава. Не было только богатства за этими помыслами.

Да, именно это угнетало его сейчас. Там, в Оридане, он лишь смутно ощущал раздражение, когда смотрел по сторонам. Он и сам не понимал, что его злит или нервирует. А теперь осознал: его народ, его плод и древо – в одном лице – стали усыхать. Сочные плоды, которыми были когда-то: он и ему подобные, больше не взрастали на той земле. Она порождала лишь сморщенный подгнивший урожай, подобный Суррагбар-дигу или даже Бодрагбару. Что они породят собой? Это было страшно. Страшно думать об этом.

Кин видел их в деле. Он видел их глаза. Слышал их речь и понял их думы. И то, что ему предстало, было ужасно. Для них реальность – та самая реальность, к которой Кин и все его поколение относилось, как к дару богов, как к чуду – для них она была лишь игрой. Они разучились жить и ценить течение жизни. Отчего-то в их головах закрепилась мысль о том, что все можно будет переиграть, в случае чего. Это и было страшно, ибо с такими мыслями они были способны на дичайшую жестокость и безрассудство, не соотносящиеся с реальностью. Он не хотел думать, но знал наверняка, что боги у них уже не такие, какие есть у него. Они другие. Такие же, как и новое поколение.

Хмурый поднялся на ноги и прошел в угол каюты. Там стоял идол, совсем крошечная фигурка, изображавшая оридонца, у ног которого лежала лиамига. Это была фигурка его отца. Кин остановился, глядя на идола и осторожно поправил лиамигу.

Вдруг до его слуха донеслись голоса. Недалеко от него, на пристани, говорили несколько оридонцев:

– … видел бы ты ее ножки!

– Я всякий раз не на них смотрю, а между ними.

– Быстрее бы уж этот Владыка захлопнул свой глаз. Выпить хочется.

– Часто приходит мне: а не стрельнуть ли в него из лука. Лук мой хорош, а у Владыки ихнего и так два ока. Пусть же одно затвориться! Ха-ха-ха!!!

Кин, заслышав разговор, ощутил отвращение от кощунства: куда бы ни приходили оридонцы, они никогда не глумились над местными богами. А «эти», там, на пристани, кто они? Кем они возомнили себя? Хмурый, неожиданно для себя спугался. Он вернулся вглубь каюты и опустился на широкую доску, служившую ему ложем. Опустив голову на руки, рагбар-диг покачал головой. Дурное предчувствие все сильнее давило на него.

– Это старость, – сказал он в пустоту каюты. – Мой отец говорил про меня то же, что сейчас я говорю про них.

Да, теперь, ему казалось, он понял, что не новое поколение, но старость впервые устрашила его. Устрашила тем, что отнимет силы, расстроит зрение и слух. Она испугала его тем, что определила черту, за которой он останется навсегда, а они, те, что на пристани, – они пойдут дальше. Им тоже уготован свой срок, но он будет потом, позже его срока.

Солнце опускалось