Лучшая на свете прогулка. Пешком по Парижу, стр. 9

Оставив ее на попечение нянечек – “Au’voir, papa… Au’voir, chérie” [18], – я часто шел обратно через Люксембургский сад. Однажды ноябрьским утром небо отливало серым металлом, какой бывает на цинковых парижских крышах, – а это верный предвестник снега, хотя, заходя в сады со стороны улицы Асса, я не предполагал, что он начнется немедленно. Отворачиваясь от ледяной, обжигающей холодом крупы, бьющей в лицо, я прошел мимо закрытого кукольного театра и детской площадки с бездвижной каруселью. Обогнул песочницу и пустующую полицейскую будку и оказался на полукруглой балюстраде, венчающей широкую каменную лестницу, которая вела к нижнему уровню садов, расположенных сразу за Сенатом.

Из сада испарились все цвета, превратив его в снимок Кертеша или Картье-Брессона. Никто тем утром не сидел в шезлонгах, не катался в лодках на пруду. Не было ничего от той жизнерадостности и беззаботности, что витают здесь летом. Однако я испытывал странный подъем. Ультрафиолетовые лучи не проникают сквозь стекло – точно так же и Париж исчезает, если смотреть на него через окно гостиничного номера или с крыши экскурсионного автобуса. Непременно нужно идти пешком, с замерзшими руками, засунув их поглубже в карманы, замотавшись шарфом, в мечтах о горячем café crème [19]. В этом и есть разница между абстрактным существованием и существованием именно здесь.

10. Сад убийцы

Прогулки – это отличная идея, – согласилась Мари-До, когда я сообщил ей о рекомендации Одиль. – Ты можешь гулять в Люксембургском саду.

Она заметила мою кислую мину.

– Что не так с Люксембургским садом?

Все из-за тех воскресных дней, когда родители наряжали детей во все лучшее и тащили в ближайший лесной массив, в нашем случае – сиднейский парк Сентенниал. Уже взрослым я стал не то чтобы активно любить, но все же ценить этот викторианский реликт, его дорожки с пальмами по обе стороны, пруды, заросшие тростником, с пронзительно гомонящими птицами. А – до чего же красноречивая иллюстрация австралийского консерватизма – некий самопровозглашенный цензор взял в руки долото с молотком и кастрировал все статуи греческих и римских атлетов, даже фиговых листочков не оставил. Уже в детстве естественной средой обитания для меня был город. Под ногами хотелось чувствовать асфальт, а не травку.

И тем не менее на следующий день мы прогуливались в Люксембургском саду.

– Это парк Марии Медичи! – рассказывала Мари-До с энтузиазмом, вполне ожидаемым от женщины, которая писала диссертацию по флорентийским художникам эпохи Возрождения. Она развернула меня лицом к длинному зданию Сената. – Это был ее дворец – точная копия палаццо Питти во Флоренции.

– Только в Питти теперь картинная галерея, – заметил я. – Там есть на что посмотреть.

– Здесь тоже есть на что посмотреть.

Весь следующий час мы смотрели на: фонтаны, клумбы, пруд с яхтами, детскую площадку, кукольный театр, пасеку, павильон Ботанической ассоциации, площадки для игры в теннис, шахматы и boules [20], не говоря уже об оригинальной модели статуи Свободы. Я бы предпочел открытое кафе у эстрады, где можно было почитать книгу и насладиться аперитивом, развернувшись задом ко всему этому великолепию.

Люксембургский сад, решил я, – тот же Сентенниал, только с французским акцентом.

Гретхен, королева мяса, трубадур свинины, в корне изменила мое мнение.

В порыве маниакального гостеприимства мы пригласили на ужин десяток букинистов, приехавших в Париж на ярмарку антикварной книги. Вдохновленный первым появлением молодой сочной белой спаржи, я решил подать ее на закуску, приготовив на пару, под sauce hollandaise [21].

Спустя десять минут после прихода последнего гостя я все еще крутился на кухне, взбивал олландез, когда вдруг до меня донесся сильный аромат духов. Следом появилась потрясающая дама на высоких шпильках и в ярко-розовом платье, отделанном черным кружевом. Стоя с бокалом шампанского в руке, она вглядывалась в лимонно-желтую смесь.

– И что же это такое?

Ее темные волосы были убраны наверх, а ярко-розовое платье оттеняло кожу оттенка чуть более смуглого, чем это встречается у англосаксов. Такой был у Лени Рифеншталь и у Хеди Ламарр. Акцент делал ее голос низким и чуть хрипловатым, как в той Lieder [22]. Kennst du das Land wo die Zitronen blumen? [23]

Все это отчасти описывает произведенное на меня впечатление, так что я, наперекор здравому смыслу, перестал помешивать соус.

– Олландез, – ответил я. – Для спаржи.

Я вынул венчик, капли стекали с него обратно в миску.

– Еще недостаточно загустел.

На мое счастье помочь она не предложила. Напротив, присела на краешек стола, с бокалом в руке, предоставив спокойно любоваться ею.

– Со всей этой суетой, – заметил я, вернувшись к помешиванию, – я не запомнил вашего имени.

– Меня зовут Гретхен, – ответила она. – Я любовница…

Она назвала самого изысканного и учтивого из наших гостей, американского букиниста, который пришел со своим шампанским столь труднопроизносимой марки, что оно просто обязано было быть не только самым хорошим, но и самым дорогим.

– Вы тоже букинист?

– Была когда-то. Теперь я художник.

– Живописец? Скульптор? Режиссер?

– Вы бы, наверное, назвали это… перформансом?

Она снова наполнила бокал из бутылки своего любовника и откинулась назад. По части соблазнительности Гретхен могла посоперничать с самой Дитрих. Запой она Falling in Love Again [24], я бы ничуть не удивился.

– Моя новая работа связана, – сказала она, – с плотью.

Тут я опять бросил свое помешивание.

– С плотью?

– Ну, с кожей, во всяком случае. В Берлине…

Абсолютно феерическая история.

Несколько лет назад ее бросил муж. Решив выместить свою ярость на мясе, она решила, что туша свиньи в роли обидчика как раз сгодится. План был такой: одеть ее в костюм мужа, отвезти в деревню, натравить на тушу парочку питбулей и снимать на видео, как они будут раздирать ее на части.

– И вы это сделали?

– Не совсем. Schweinefleisch [25], знаете ли, начинает попахивать, и… не слишком приятно. Я покончила только с головой, – она замолчала, принюхиваясь. – Что-то горит?

Что-то горело. А именно – я. Завороженный ее историей, я повернулся спиной к газовой горелке и подпалил рубашку.

Она позвонила на следующий день.

– Hallo, hier ist Gretchen. Ist alles OK? [26]

– Пострадала только рубашка, – ответил я. – Меня пламя не задело.

– Вы встречать мне для кофе, ja?

Я нашел ее как раз в том открытом кафе в Люксембургском саду.

– Я думал, вы предложите Flore. Ну, или Les Deux Magots на худой конец.

– О, нет! Они такие… gutburgerlich… Как это по-вашему? Буржуазные?

– А это – нет?

Она окинула взглядом железные выкрашенные зеленой краской стулья, теснившиеся в тени огромных платанов.

– О, нет. Разве вы не ощущаете… нечто?

– Что именно?

– Может, что-то из времен войны? – она кивнула в сторону Сената. – Полагаю, здесь была штаб-квартира Люфтваффе.