Забытая Чечня: страницы из военных блокнотов, стр. 26

Каждое дагестанское селение, мимо которого мы проезжали, охранялось местными ополченцами. Нас пропускали дальше только после тщательной проверки документов. Иногда дорога была перегорожена баррикадами из мешков с песком, хотя до «передовой» было еще очень и очень далеко. И мы понимали: никаким чужим пришельцам здесь не пройти.

Наконец добрались в Карамахи. Здесь еще постреливали. Канонада в горах.

Кто-то нам объяснил, как найти штаб генерала Лубенца, командующего Северо-Кавказским округом внутренних войск. Штаб оказался на вершине холма. «Волга» наша застряла в грязи, и мы пошли наверх, скользя по мокрой жиже.

Штаб занимал большую палатку. Генерал несказанно удивился столь нежданным гостям. Поговорили, попили чаю… Тут произошла сцена, для командующего, как я понимаю, не очень приятная. Его вызвали из палатки, мы вышли следом за ним. Его ждали несколько местных стариков: «Товарищ генерал, — обратился к нему один из них, видимо, самый уважаемый. — Ковры увозят, телевизоры увозят…» — «Какие ковры? Какие телевизоры?» — растерялся генерал. — «Грузят на броню и увозят… — объяснил старик и добавил: — Тоже, понимаешь, грабят…»

Генерал мельком взглянул на нас с Арбатовым. «Это наверняка не наши, это армейские», и тут же — старикам: «Точно, говорю, не наши. Нашим мы за это головы отрываем», и кому-то из своего окружения: «Сбегай, разберись!»

А когда старики ушли, снова — нам: «Мы за это точно головы отрываем…»

Мы ничего не ответили, так как во время чеченских командировок уже привыкли к виду танков, покрытых коврами… Там же, в штабной палатке, кто-то из офицеров показал мне пачку новеньких российских загранпаспортов, найденных у убитых боевиков: сплошь арабские имена, а на одной из фотографий — даже совсем черный.

— Найти бы этого козла в Москве, который снабдил их российскими паспортами! — зло бросил полковник.

Позже, в Москве, я попытался найти этих «козлов». И от высокого чина в МВД услышал совершенно фантастическое объяснение: «Да, в Чеченскую Республику было передано тридцать тысяч чистых бланков российских загранпаспортов! Как и в другие субъекты федерации: вы же не будете отрицать, что Чеченская Республика — часть России, или вы уже ее отделили?»

(Этот разговор был похож — точь-в точь — на беседу с другим чиновником из правительства, который произошел намного раньше, в августе 96-го, в разгар первой чеченской кампании. Ко мне попал документ, из которого следовало, что двести миллионов рублей из госбюджета перечисляются в Чечню только по двум статьям: «на экологию и рыболовство». Взбешенный, я приехал в Белый дом: «Вы хотя бы телевизор включите! Там же война! Какая экология, какое рыболовство, если в реке Сунже плавают трупы, а не рыбы!» А в ответ услышал: «Чечня — часть Российской Федерации, или вы с этим не согласны?»)

О святая наивность! И деньги тоже немаленькие…

В самом ли деле нападение банд Басаева и Хаттаба на Дагестан было как снег на голову? Почему дагестанская милиция и местные ополченцы вынуждены были в одиночестве оказать сопротивление им? Где были наши внутренние войска? Почему никто не знал и не предполагал — где же была наша разведка? — что здесь скоро начнется?

Но, как я уже говорил, спецслужбы год за годом сообщали об опасности, которая нависла над Дагестаном из-за хитроумной работы исламских эмиссаров с местной молодежью. Этой информации то ли не верили, то ли не придавали ей значения. Сам Сергей Степашин, еще в качестве министра внутренних дел, побывал на месте и во всеуслышание заявил, что ничего страшного в ваххабитах нет — люди как люди. Даже принял в подарок от них бурку, которую, как он сказал мне впоследствии, передал в музей МВД. Но еще интересней другое!

По дороге из Махачкалы в Карамахи, приближаясь к местам боев, остановились у минометного расчета, расположившегося под небольшой горкой.

— Мимо ехал Хаттаб на машине, я хотел открыть огонь — мне запретили, — рассказал молодой старлей.

— Кто запретил? Звание, должность, фамилия?! — потребовали мы.

— Ну не могу я этого говорить! У меня есть командиры! — понуро ответил парень…

Я говорил со многими участниками этих боев — и все в один голос рассказывали: «Ушли спокойно, как на параде. Хаттаб на «лендровере», Басаев — на джипе… С ними боевики — на КамАЗах…

Повторяю, слышал это от многих. И уже не могу не поверить истории, которую мне рассказали совсем недавно: в день отхода из Дагестана самолеты в Ростове, как специально, остались без «горючки», а над колонной Хаттаба и Басаева спокойно барражировали российские вертолеты.

Могу и в это поверить. Точно так же, как очень скептически отношусь к теориям о неких «козьих тропах», по которым Хаттаб и Басаев ушли в Чечню (так объясняют мне различные московские начальники в больших погонах).

Да, они покинули Дагестан целыми и невредимыми. Контртеррористическая операция была завершена — и запущен механизм новой, большой войны.

Кто повернул этот ключ? Почему не прислушались не только к Григорию Явлинскому, который неоднократно заявлял, что надо дойти до Терека, до предгорий (где живет лояльное к России население) и там остановиться, но и ко многим боевым генералам, которые тоже доказывали, что лозунг «Вперед, на Грозный!» обернется слишком большими жертвами и слишком затяжной войной?

Узнать, как принималось это решение в тайных коридорах Кремля, очень трудно: все, кто мог давать такие советы, пока еще при должностях и постах.

Но после первой чеченской войны я собрал у себя, на даче в Переделкине, некоторых людей, кто тогда, в конце 94-го, присутствовал при том решении Ельцина: «Вперед, на Грозный!»

Тогда я был автором и ведущим одной телепередачи на первом канале (потом она была запрещена, как мне сказали, лично Березовским) и у меня осталась стенограмма этой встречи. Кое-что могу процитировать:

«Свидетельствует Рамазан Абдулатипов:

— Четырнадцатого декабря я написал записку президенту о том, что мы идем неправильным путем и фактически восстанавливаем против себя весь чеченский народ, что надо отказаться от тех людей, которые уже дискредитировали себя нелепыми политическими решениями и что переговоры надо вести с каждым лидером, с каждым, кто считает себя лидером, и таким образом растворить Дудаева среди других лидеров.

— И эта записка попала к Ельцину?

— Да… Тем более что накануне у меня побывали лидеры религиозных движений, старейшины… Они просили на три дня объявить перемирие, для того чтобы войти в контакт с Дудаевым. Они даже так мне сказали: «Если Дудаев не пойдет на переговоры, то мы выйдем на прямой диалог с народом, минуя его». И об этом я тоже написал в записке к Ельцину. И Ельцин объявил перемирие на два дня, начиная с пятнадцатого декабря.

— Был ли неожиданным для вас приказ о предновогодней атаке?

— Дело в том, что в конце декабря я вышел на связь с председателем парламента Чеченской Республики Идиговым (хотя меня до сегодняшнего дня ругают за то, что я его так называю, но для меня главным было не как его называть, а насколько он способен на переговоры). Через сутки Идигов мне позвонил: да, мы готовы идти на переговоры. Я получил фактическое разрешение на переговоры от Шумейко и через него — определенную поддержку и президента. Мы подготовили программы переговоров, согласовали их с Ковалевым, Пономаревым, Зюгановым, Лысенко и многими другими депутатами Госдумы. И должны были вылететь двадцать седьмого декабря в Махачкалу, чтобы начать переговорный процесс. Но неожиданно нам сказали: с вылетом надо повременить.

— Кто сказал?

— Официально с нами встретился Егоров (в то время — председатель Совбеза или глава президентской администрации, уже подзабыл. — Ю. Щ.) и сообщил, что Совет безопасности поручил провести переговоры ему и Степашину и переговоры могут быть только об одном — о капитуляции. Я ответил ему: «С предложением о капитуляции на Кавказ ехать нельзя. Можно заранее предположить, чем это кончится». Тогда я понял, что у партии войны уже есть свой план… Самое страшное, что президент стал заложником тех людей, которые обещали ему в течение недели обеспечить скорую победу над Чечней.