Операция «Остров», стр. 11
Много.
Нужна эта цепочка пальм, плавно уходящая вдоль линии прибоя, эти лодки на грунте, среди мелкого барахла, оставленного отливом, груды камней вокруг… Нужны мальчишки, стоящие на камнях с удочками, и медный кругляк закатного солнца, и блещущий свет утренней глади…
Уже доедая дежурный кусок арбуза, Песоцкий хмыкнул, вспомнив о чемодане. К стойке портье он не подходил уже пятый день. Найдется — сообщат…
Эта странная невесомость овладела им не сразу. Сначала досада еще вспухала глупым атавизмом, мозг, как обезглавленная курица, еще порывался куда-то бежать, что-то делать… Но делать было — нечего. Даже телевизоров тут не было, чтобы никакие breaking-news не могли отвлечь постояльца от смены света и сумерек, от медленного поворота божьего реостата…
Все повторялось, и завораживало повторением, и напитывалось каким-то тайным смыслом.
Песоцкий давно вызубрил голыми ступнями пятисотметровую линию прибоя. Можно было выйти из моря с той стороны каменной гряды, на полоску следующего пляжа, можно было поплыть на катере и часами пялиться на рыбок, но это ничего не меняло.
Воспоминания брели за ним по мелководью; воспоминания пили с ним коктейли и ложились спать рядом… И весь дежурный аттракцион очередного дня — прокаленный песок и джазок под камышовым навесом, и прохладная невесомость над коралловой грядой, и супчик на веранде — not spice? — yes… — и дневной сон в прохладном бунгало, и вечерняя сессия этого оплаченного рая, с широкоэкранным кинотеатром заката, в старом деревянном кресле у костровища — весь этот пятизвездочный аттракцион был только оболочкой для тоски, заселившейся в душу Песоцкого...
Он вытерпел все — приходы в гинекологическое отделение, больничный парализующий запах, подло-внимательные взгляды теток-санитарок... Побитой собакой сидел под окнами, в чахлом скверике, на пыльных строительных плитах. Иногда за облупленной рамой маячили другие женщины — они видели его и наверняка говорили ей, но она так и не подошла к окну.
Приручивший этот нежный цветок внимательной легкостью, он пытался вернуть Марину тяжелым измором — и ненавидел себя.
Он вез ее, безжизненно послушную, из больницы на улицу Строителей. Марина, не отрываясь, смотрела на ползшие мимо пейзажи, восковая рука лежала в его ладони, это было нестерпимо унизительно, и он сам убрал руку. Таксист исподволь разглядывал в зеркальце этот прозрачный сюжет. Потом она вдруг обернулась и посмотрела Песоцкому в глаза — долгим внимательным взглядом, без вражды или нежности; словно на незнакомый предмет. Рассмотрела и снова отвернулась.
В квартире, как зверек, она нашла себе угол на диване и забилась туда c учебником. Она глядела в этот учебник, не листая, и ложилась тут же, не раздевшись: просто сворачивалась клубочком… Он укрывал ее одеялом, и она каменела, когда его руки касались ее плеч. Он собирал что-то поесть — она приходила на кухоньку и ела медленными механическими движениями. «Спасибо». Он попытался что-то сказать, — умоляющий жест заставил его замолчать на полуслове.
На второй день она заговорила сама — ровным голосом. Спросила про маму. Наутро приготовила завтрак. Ответила встречным движением пальцев на касание его руки… Вечером он поймал ее взгляд и не поверил глазам: она улыбалась кривой, почти виноватой улыбкой.
Она пыталась вернуться в прежнюю жизнь — и не могла.
Ночью он попытался обнять ее — просто, по-человечески… И Марина снова завыла, как тогда, в чужой квартире на Речном.
Что-то было надорвано окончательно — он с ужасом понял это через несколько дней. Его прикосновения, от которых она так счастливо теряла сознание совсем недавно, теперь одеревеняли ее. Как будто какой-то злой волшебник вынул нутро из дорогого пианино — клацай теперь, дурак, по пустым клавишам...
Через две недели Марина ушла насовсем.
Он сидел на кухне над выдранным блокнотным листком: «Ничего не получится. Прости». Даже почерк у нее стал другим.
Но во сне, где Лёник был молод и свободен, он заставал ее над этой запиской, и она поднимала глаза, и откликалась на его осторожную ласку — и были слезы, и губы к губам, и затопляющая вернувшаяся нежность, и счастье сбывшейся жизни…
И пробуждение в одиноком бунгало, и тоска безымянного дня за светлыми окнами.
На завтраке Песоцкому коротко отсалютовал хозяин отеля. Водянистые глаза зафиксировали бесчемоданного постояльца, и тот сыграл смиренное отчаяние, воздев руки к небесам. Месье понимающе улыбнулся: кожа на черепе натянулась, потом поднятые брови образовали забавную кукольную складку.
Он кучковался с группой соотечественников. Обрывки диалога долетели до понимающих ушей Песоцкого: какая-то женитьба и развод, покупка виноградника…
— Когда ты все успел? — светски поинтересовался месье Боннар.
— Пока ты наводил глянец на одного людоеда, — ответил толстяк в панаме.
Под взрыв хохота остроумец приятельски стучал хозяину отеля по узкой спине. Тот растянул улыбкой тонкие губы:
— Людоеды тоже люди.
Новая волна хохота накрыла террасу. Не смеялся только сам месье Боннар.
Песоцкий вышел на берег. Жара плыла над песком — кофе можно было варить в этом песке. Море вяло плескалось в колбе полудня. Молодая женщина склонилась над чем-то, ребенок опасливо выглядывал из-за бережной руки.
— Вы не знаете, что это?
На песке лежала большая медуза. Песоцкий не знал, как она зовется по-английски, и ответил:
— Не трогайте ее.
— Это опасно?
— Не очень. Но лучше не трогать.
Женщина улыбнулась, выпрямившись, и Песоцкий вздрогнул: это была Марина! Море еще два раза плеснуло своим летаргическим плеском, прежде чем он прогнал этот морок…
Незнакомка смотрела удивленно, и смущенный Песоцкий, отвернувшись, быстро вошел в море. Чувствуя взгляд в спину, он тремя пригоршнями охладил грудь и плечи и побрел к линии горизонта. И упал в прохладу, приходя в себя.
Как же она была похожа на Марину, эта женщина! Те же очерченные губы, глаза, линия шеи… На Марину — пятнадцать лет назад.
Она была тогда замужем за своим первым.
Так и называла потом, искривляя усмешкой нежный рот: мой первый. Чистый Мастроянни, этот металлургический банкир-красавец несколько лет был предметом зависти московской тусовки, пока в одночасье не канул с концами, оставив на память о себе опустевшие активы.
След его потерялся на Пиренеях, и мало похожие на Мастроянни братки, партнеры мужа, пришли к Марине.
И она позвонила Песоцкому.
Он не видел ее к тому времени уже несколько лет. Что-то мстительное шевелилось в груди, когда он шел на эту встречу. Песоцкий ей понадобился! Надо же! Мстительность вылилась в географию: заставил приехать к нему, через весь город. Очень много работы! Встретились в ресторане через дорогу от чертова останкинского куба, под розовой надувной рекламной свиньей…
Марина изменилась — повзрослела и стала совершенно неотразимой, и бешеная ревность рысью прыгнула на грудь Песоцкого. От вчерашней студентки шел свет той спокойной красоты, которая лишает речи и примагничивает сильнее телок из «Плейбоя».
Все оказалось серьезней, чем он думал. Марина смеялась, пряча унижение, но в глазах стоял ужас: в те годы за такие штуки закатывали под асфальт безо всяких метафор. Один из кредиторов, широких взглядов человек, выразил готовность зачесть в счет недоимок саму Марину...
Она быстро перестала делать вид, курила одну за одной и нервно ломала зубочистки: партнеры мужа произвели на нее сильное впечатление.
Назавтра человек-звезда Песоцкий, через своих кураторов, в одно касание вышел на человека, представлявшего разом и прокуратуру, и тех, кого прокуратура ловит. Мясистое лицо, внимательные глаза, знание конкретики. Они пили вискарь и дружили навек. Больше он не видел этого человека никогда.
Через пару дней где-то там, на неведомых дорожках, ситуацию перетерли и разрулили. На Марину была наложена дань и гарантирована безопасность.