Искатели странного, стр. 45
Юлия стояла здесь, рядом, стоило только шагнуть вперед. Раскрытый этюдник она повернула так, что холст оставался в тени. Она стояла неподвижно, опустив руки, и Георг не видел, куда она смотрит. Он коротко шагнул, потом еще раз и остановился. Шелест травы под ногами скрадывался непрестанным всхлипывающим бормотанием потока. Юлия не могла слышать его приближения, но стоило ему, затаив дыхание, замереть за ее спиной, как она порывисто обернулась. Настороженность, тревога, облегчение мелькнули в глазах и ушли, оставив радость и неуверенность. Неуверенную радость…
— Юлька… — сказал он, глядя прямо ей в глаза. — Юлька…
Он положил руки на худенькие плечи. Юлия вздрогнула. Георг чуть сжал пальцы, остро и сладко ощущая притягивающую податливость плоти. Повинуясь чуть слышному движению его, Юлия качнулась вперед и неловко, не переступив с ноги на ногу, не сгибаясь, как неживая, ткнулась лицом ему в плечо. Он вдохнул запах ее волос, слегка прижал к себе. От этой почти неприметной ласки словно что-то вдруг сломалось в Юлии, прорвалось крупной нервной дрожью, прерывистым длинным вдохом сквозь зубы. Она судорожно схватилась за его руку, прошептала чуть слышно: «Нет, не-ет…»
Прошла минута. Дольше стоять так было невозможно, положение становилось нелепым. Он легонько отстранил ее. Она попыталась улыбнуться, губы вздрагивали, и улыбка не получилась.
— Пойдем, малыш… — Он бережно обнял ее за плечи и повел к машинам. Он чувствовал, что сейчас нужно посидеть, помолчать, дать ей прийти в себя, и лучше всего укрыться в замкнутом уютном пространстве — как в детстве, когда на ночь перед сном делают себе «домик» из одеяла.
У машин он на секунду замешкался, потом решительно повернул к своему флайеру. Она устроилась в кресле рядом, все так же не глядя на него. Он притемнил колпак, но все равно ощущение незащищенности не проходило. Казалось, что за ними следят откуда-то внимательные недобрые глаза. Не раздумывая, он тронул флайер и, сдав его назад на несколько метров, загнал в разросшиеся вокруг полянки кусты. Теперь только лобовая часть колпака выглядывала из зелени, а все остальное было плотно укрыто сомкнувшимися ветвями.
— Ох как хорошо, — слабо сказала Юлия. — Я бы не догадалась так…
— Не знаю откуда, но у меня все время такое ощущение, что за мной наблюдают…
Юлия быстро глянула на него, но промолчала. По-своему истолковав ее взгляд, Георг пояснил:
— Нет, не за нами с тобой следят. Не наблюдают, а просто ощущение… взгляда в спину, что ли…
— А сейчас еще и чувство вины прибавилось. — Она не спрашивала, а констатировала факт.
В их слабо освещенной зеленоватым отраженным светом пещерке было прохладно. Георг достал термос, налил в пластиковые одноразовые чашечки кофе. Юлия взяла чашку обеими руками, отхлебнула, откинулась в кресле, блаженно жмурясь. Она умела радоваться простым вещам.
— Как покойно… — протянула она полушепотом. — Мне давно не было так хорошо…
— Подожди немного, я сейчас, — пробормотал Георг.
С трудом сдвинув обнявшие флайер ветки, он приоткрыл колпак и вылез. Она не пошевелилась, лишь проводила его взглядом.
Георг прошел к водопаду, собрал немногие ее вещи. Перед этюдником он остановился. Выполненный в обычной ее резкой, решительной манере, крупными чистыми мазками, набросок запечатлел лежащий перед ним идиллический уголок. Уже на расстоянии двух шагов мазки не били в глаза, сливались в единое целое, хотя видны были отлично. «Ведьма, — подумал Георг. — Все-таки она ведьма…» Действительно, Юлия знала какой-то секрет… Нет, не так: владела каким-то секретом, сама, может быть, того и не сознавая. То, что она делала, было похоже на известные загадочные картинки, когда в путанице ветвей, вещей, предметов спрятаны очертания животного или человека. Взгляд терялся в пестроте мазков, потом выхватывал из хаоса знакомую деталь, затем из мешанины цветных пятен, как мозаика, на глазах складывалось изображение. Тут-то и начинались чудеса — оно вдруг теряло свою мозаичность, приобретало четкость и особую прозрачность. Если очень присмотреться к одному какому-то фрагменту, можно было на короткое время удержать в фокусе внимания крупные, чистые, прямо-таки кричащие мазки. Но тут же они снова начинали сливаться, и картина опять воспринималась как единое целое…
Перед тем как закрыть этюдник, Георг еще раз, словно прощаясь, оглядел полянку, водопад, стену зелени на той стороне ручья, затем перевел взгляд на полотно — что-то было здесь не так. Казалось бы, все запечатлено с наивозможнейшим тщанием, но различие чувствовалось, хотя уловить его он пока не мог.
На картине был выписан даже воздух — то, что удается художнику далеко не всегда. Воздух, свет и остановленное движение. Свет… Свет! Все дело в свете — поймав неуловимую игру лучей, тонов и полутонов, Юлия внесла сюда еще и что-то свое. Что это было? Что-то неуловимо тревожное — так, не оборачиваясь, не взглянув на только что ясное небо, чувствуем мы тревогу, исходящую от выползающей из-за горизонта грозовой тучи. Угрозу…
Раз зацепившись за только что возникшее ощущение, Георг стоял перед холстом, чувствуя, как с каждой секундой сгущается, плотнеет чувство приближающейся опасности. Она была здесь, в картине, Георг даже чувствовал где — вот тут, справа, за обрезом холста. Просто чуть-чуть не хватило места, просто чуть-чуть не вошло… Георг настороженно огляделся — пропавшее было ощущение взгляда сзади, сквозь прицел, появилось вновь. Он заспешил. Лихорадочно, превозмогая постоянное желание резко обернуться, застать врасплох того, кто там, сзади, встретиться с ним глазами, он сложил этюдник, сгреб все в охапку и потащил к орнитоптеру. Изо всех сил стараясь делать все размеренно и неторопливо, он сложил вещи в багажник, затем просунулся в кабину, набрал шифр и включил киберпилот. Орнитоптер низко, на пределе слышимости, загудел, приподнялся над травой, затем быстро пошел вперед и вверх и почти сразу исчез из виду за деревьями.
Пробираясь вдоль борта флайера, отводя рукой ветки и затем протискиваясь боком под открытый не полностью колпак, Георг едва удерживал себя от суетливости и спешки. Но в кабине сконцентрировалось такое поле доверчивости, доброты и любви, что непонятная, необъяснимая тревога осталась снаружи, не смогла проникнуть следом и теперь уже казалась преувеличенной, надуманной.
— Ну вот, — сказала Юлия, — оставил меня без средства передвижения и доволен!
— Я хоть в город тебя отвезу, раз уж мне ничего другого нельзя.
— Чего это — другого? — строго спросила она.
— Ну-у… Хотя бы поцеловать…
— Поцеловать можно… — сказала она негромко и не отвела взгляда, сама повернулась к нему и подставила губы.
Еще не отдышавшись после поцелуя, она взяла его за руку и виновато попросила:
— Давай поедем… Не сердись, пожалуйста…
В бистро было накурено, темновато, но уютно. Георгу в общем-то было хорошо, и, если бы еще не болела совесть, все стало бы и вовсе отлично. Марта, в ужасном зеленом платье, сидела рядом и по-детски радовалась и музыке, льющейся из кристаллофонов, и светильникам, бросавшим на лица фиолетовые и оранжевые отблески, и Стивену с Юлией, сумевшим найти нужный, импонирующий ей тон.
Рваный, мятущийся ритм музыки, ее то гармоничные, то диссонирующие созвучия как нельзя более подходили к сегодняшнему настроению Георга. За долгие прожитые совместно годы Георг научился улавливать малейшие оттенки душевного состояния Марты, считая иногда, в минуту раздражения, что удается это только благодаря ее однолинейности. Все же он стремился к сохранению душевного покоя Марты, и не только ради собственного комфорта. Ей хорошо было сейчас, сию минуту, и Георг искренне радовался этому. На ровный мягкий фон успокоенности тревожным сполохом ложился отсвет того недозволенного, терпкого и даже опасного, что внесло в его жизнь появление Юлии. Из опасения выдать себя Георг старался не встречаться с Юлией взглядом, но, измученный необходимостью постоянно контролировать всякое свое движение и не доверяя уже от этого своим ощущениям, он прямо и твердо посмотрел вдруг в лицо сидящей напротив него чужой жены. То, что между ними неслышно вибрировала незримая, неощутимая связь, и радовало его, и пугало.