Мушкетер. Кто Вы, шевалье д'Артаньян?, стр. 19

Забыв про необходимость дышать, Шурик во все глаза глядел на старую каргу. Ее пронизывала энергия, исходившая неизвестно откуда. Пальцы ее изогнулись длинными, хищными когтями, вцепившимися во что-то незримое, но явно присутствующее в темной келье. Седые волосы, и ранее торчавшие во все стороны, теперь просто встали дыбом. Зенки, вынырнувшие из бездны глубоких колодезных глазниц, уже не просто светились, а натуральным образом искрились. В общем, зрелище было то еще!

— Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана?! — повторила вопрос ведьма, на этот раз адресовав его посредством своего корявого, синнющего перста Даниле Петровичу. — Тьма над Русью!!! Смерть над нами!!! Антихрист идет по земле святой!!! На поле он!!! — Она голосила все громче и громче. Ее голос, тихий поначалу, теперь буквально пригибал к земле, а энергия, источаемая им, казалась почти материальной. — Смерть повсюду! Одна лишь смерть!! СМЕРТЬ!!! — заорала карга так, что Шурик чуть не нырнул под лавку, а потом встала, взлетела, воспарила над столом с оглушительным, нечеловеческим воплем и рухнула на него, словно дерево, подкошенное сокрушительным ударом дровосека!

Свеча, снесенная ее рукой, полетела на пол, зашипела и погасла, погрузив келью в совершенную тьму…

— О господи! — пронеслось в темноте, и Шурик даже не понял, кто это произнес: один из его соседей или же он сам.

— И давно это с ней? — спросил Данила Петрович, отложив на блюдо надкушенную горбушку.

— Да уж почитай скоро как год, — ответил Игнатий Корнеич, отставляя стопку в сторону. — Год, как началось, и полгода, как мы об этом узнали.

…После того как экстаз ведуньи (матушка-игуменья категорически запретила называть старуху колдуньей, ведьмой или как-то в этом роде) достиг апогея и она безжизненным кулем рухнула на стол, в келью вошла настоятельница и вывела гостей, пребывавших в совершенно подавленном настроении, наружу. Поднявшись этажом выше, они оказались в просторной, хорошо освещенной палате, где на столе весело поблескивал большой самовар, отражавший пламя многочисленных свечей. Самовар произвел на Шурика самое благоприятное впечатление, однако Афанасий Максимыч при виде его разочарованно покачал головой и шепнул что-то на ухо настоятельнице. Та предосудительно глянула на него, но спорить не посмела и, отлучившись ненадолго, вернулась с огромным блюдом, где промеж крупных, по-мужски напластанных кусков ржаного каравая возвышался штоф водки, четыре стопки и фаянсовая тарелочка с ароматной архангельской сельдью пряного посола. Огромное блюдо произвело на всех еще более благоприятное впечатление, нежели большой самовар, и сельдь была мгновенно определена к хлебу, а водка разлита по стопкам. Произносить здравицу ни у кого желания не возникло, и стопки были осушены в полном молчании. Прям как на поминках…

— И давно это с ней? — спросил Данила Петрович, отложив на блюдо надкушенную горбушку.

— Да уж почитай скоро как год, — ответил Игнатий Корнеич, отставляя стопку в сторону. — Год как началось, и полгода как мы об этом узнали.

— Ох ты! — покачал головой воевода.

Как и положено отроку, Шурик тихонечко сидел за столом да пожевывал хлебушек с селедочкой, ощущая приятную отрешенность от внешнего мира. И лишь страшные слова ведуньи не давали ему покою, эхом возвращаясь в его смятенный разум. «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана?!» Да, тут было от чего прийти в ужас! Шурик вспоминал рассказы Старого Маркиза о многочисленных войнах, которые мифическая (а может, не такая уж и мифическая?!) Франция затевала по самым, бывало, забавным поводам, и думал: неужели мы следующие?!

— И что, все время одно и то же? — Голос Данилы Петровича доносился словно издалека, как журчание ручейка в лесной чаще, по которому трудно определить, на каком этот ручеек расстоянии.

— То есть?

— Ну я хочу сказать, — разъяснил воевода, — предсказания все время повторяют друг друга? Они одинаковые?

— Нет, — ответил Афанасий Максимыч, и Шурик, стряхнув легкую хмельную задумчивость, начал прислушиваться внимательнее. — Предсказания почти всегда разнятся. Разнятся во всем, за исключением французов. Подай-ка книгу, Игнатий! — велел он.

Купец подошел к высокому шкафу темного дерева, стоявшему в углу палаты, отворил дверцу и вернулся к столу с толстой книгой в кожаном переплете.

Приняв том, боярин отставил подальше полупустой штоф, смахнул рукавом крошки со стола, намекая тем самым на значимость, важность, ценность фолианта, и лишь затем возложил его на столешницу.

— Вот здесь божьи сестры стенографируют все, что изрекает… одержимая Фекла, — сказал он, открывая книгу. — Вот запись недельной давности, — молвил он, переворачивая несколько страниц: — «…И привлекли французы бочек пороховых великое множество под башню Водовзводную, и подожгли они склад сей пороховой, и рванули бочки словно тысяча громов небесных, подъяв башню сию с частью стены в воздух…» — Данила Петрович ахнул, а боярин, печально кивнув, перевернул еще несколько страниц. — А вот что она сказала два месяца назад: «…Три оперативно-тактические группировки российских войск никак не могли соединиться в единую ударную армию, способную остановить форсированное продвижение французов в глубь России…»

— Ну словно язык какой иной! — вздохнул Игнатий Корнеич, снова распределяя водку по стопкам.

— Да уж! — с чувством сказал боярин, убирая книгу со стола. — Ничего не понятно! Ну то есть как эти ироды поганые Водовзводную башню Кремля подорвать надумали, вполне понятно, но что такое «оперативно-тактические группировки российских войск»?! Господи! Ну что это такое?! — воскликнул Афанасий Максимыч, возводя очи к небу, то бишь к потолку.

Но небо безмолвствовало, и только водка, покидавшая штоф, таинственно побулькивала в узком его горлышке.

— Ладно, други! — Боярин вздохнул, поднимая свою стопку. — Видимо, Господу угодно, чтобы мы сами пришли к пониманию этого!

— Ну, — сказал Данила Петрович, следуя его примеру, — за понимание!

Стопки воссоединились на секунду, игриво цокнув гранеными бочками, а потом разлетелись в стороны.

Отдышавшись и закусив, воевода вновь обратился к Афанасию Максимычу:

— Там еще вроде про поле что-то было?

— Точно подметил, — кивнул боярин. — Это она тоже очень часто повторяет: «на поле он», «на поле он». Но вот кто «он» и на каком «поле»? — Он недоуменно пожал плечами, капитулируя перед загадкой.

— Мы предполагаем, — вмешался Игнатий Корнеич, — что речь идет о некой грандиозной битве, которая разыграется на каком-то поле, а «он» — это некий французский полководец, который нанесет сокрушительное поражение русской армии. Но это все… предположения, и не более…

— Вот именно! — подтвердил Афанасий Максимыч. — Предположения. Нам неизвестно: ни что это за полководец, ни где находится это поле — может, близ моих подмосковных можайских имений, а может, и в самой Франции!

— Афанасий Максимыч! Батюшка! — воскликнул Шурик, вскакивая на ноги и не обращая внимания на воеводу, жестом велевшего ему опуститься обратно на табурет. — Да я жизни не пожалею, чтобы узнать, кто этот злодей, что на Россию покуситься вознамерился, где это поле и, главное, что такое «оперативно-тактические группировки российских войск»!

Боярин махнул рукой, приказав угомониться Даниле Петровичу, а потом посмотрел на Шурика и спросил:

— Значит, говоришь, жизни не пожалеешь?

Сквозь узкие оконца в келью начали проникать первые серые, едва приметные сумерки, и лишь острый юношеский взгляд Шурика позволил ему рассмотреть, как изменился боярин за эту ночь. Он словно постарел лет на…

— Это хорошо, хлопчик, что ты жизни не пожалеешь, — усмехнулся Афанасий Максимыч, — потому как именно о жизни-то твоей речь сейчас и пойдет…